Залевский проснулся первым. Свет за окнами тускнел, в комнате курились благовония. Марин встал с массажного стола, на котором оставил его щуплый знахарь, и смотрел на спеленатого мальчишку. Его вдруг поразила какая-то райская отрешенность от мира в его лице и витающая улыбка, как будто он заново родился – теперь уже для счастья, для всеобщей любви. Он казался Марину нездешним, не земным.
Хореограф, ежегодно дававший перед Рождеством благотворительные спектакли в пользу детских приютов – как бы извиняясь за личное неучастие в процессе производства и воспитания, наслышан был от тамошнего персонала, что из десяти младенцев-подкидышей выживает один. И гибнут они не от недостатка ухода и врачебной помощи, а от физического ощущения своей ненужности этому миру. И сердобольные няньки помогают выжить тем, к кому особенно прикипели: приматывают младенцев к своим спинам, и носят их, чтоб они чувствовали человеческое тепло, чувствовали, что нужны кому-то. Наверное, этот малый постоянно ощупывает пространство вокруг себя в поисках тех, кому он нужен. Даже нажив поклонников и какое-то близкое окружение, он не верит, что они с ним – навсегда. Он копит людей впрок, про запас, как переживший голод набивает припасами кладовую.
Парень открыл глаза, словно услышал мысли Марина, завозился, пытаясь «распеленаться». Помощница массажиста внесла чай. Теплый, желтоватого оттенка напиток имел вкус незнакомый, не слишком приятный.
– Я не буду это пить. Рыбой воняет.
– Да, есть такой сорт чая, – вспомнил Марин. – Но думаю, что выпить стоит, если знахарь считает, что так следует завершать процедуру. Как тебе массаж, кстати?
– Столбы, столбы, столбы, провода, провода, провода, короткое замыкание.
Марин рассмеялся.
– То-то я думаю, что-то знакомое…
Покидая кабинет лекаря, Залевский увидел в приемной панно на стене. Как это он мог не заметить его при входе? Панно представляло собой карту мира, выполненную в традиционной индийской манере. Там не было границ и государств. Черт его знает, что отражала эта пестрая карта. Но почему-то сразу становилось понятно, что это именно карта мира – возможно, того мира, который доступен взору лишь немногих избранных. Например, взору тибетских знахарей.
21
Куда-то шел он по узкому ущелью, не поднимая глаз от дороги, вырубленной в скальном грунте, по камням, отшлифованным тысячелетиями и тысячами тысяч ног. За спиной слышал лязг цепей в такт шагу. Куда его ведут – мученика и страстотерпца? Кто идет за ним, и что там, в конце ущелья? Это он ведет кого-то или его самого конвоируют? То чувствовал жаркое встречное дыхание надвигающейся пустыни, то слышал дальний плеск реки. Он точно знал, что на него смотрят, но не показывал виду, не поднимал взгляд на стоящих наверху, наблюдающих за ним, чтобы они не заметили в его глазах страх или растерянность. В звоне цепей ему уже слышался нестройный цокот копытец и мерзкое хихиканье. Кажется, его обстреливали жеваными бумажками из трубочек, толкали палками в спину, задирали его рубище и еще что-то вытворяли с ним – непристойное. Он не мог, не должен был привести эту свору в свой сад. Может, утопить их в реке? Сбросить с моста? И вдруг обнаружил, что это он сам прикован к ним грохочущими цепями. И свора была своя – его собственная. Вскормленные им самим бесы вели его на заклание. Значит, ему предстоит погибнуть в бурном потоке вместе с ними. Но он не готов! У него еще столько планов на эту жизнь! Чего они хотят от него? Может, получится с ними договориться? Он вступил на шаткий подвесной мост над бурным потоком, как восходят на эшафот – с глупым и отчаянным вопросом: ну как же так? За что? А те, кто шел позади, раскачивали хлипкую переправу, и он хватался за канаты-поручни, до крови сдирая ладони…
– Просыпайся! Тебе тоже сняться кошмары? Я тебя сейчас спасу. Как насчет искусственного дыхания? – смеялся мальчишка, обнимая его.
Этот человек – одна сплошная провокация. Марин закрыл глаза и почувствовал, как возвращаются те – глумливые. Он отшвырнул мальчишку, бросился к своей сумке и, нашарив блокнот, лихорадочно записывал, чтоб не забыть, не пропустить ни одного эпизода и ощущения своего сна. Он жертвовал в этот момент явью? Нет, парень смеялся. Смех убивает трепет. Но теперь он был уверен, что все придет. И нужна ему была теперь любовь. Только так. На меньшее он не согласен.