– Я же не с музыкантом сплю, а с девушкой.
– Ну, так и она не публичному человеку это пишет, а своему ммм… бойфренду.
– На моем публичном сайте?
Залевский, конечно, никогда не признался бы, как сильно его задевают отношения парня с его девушками. Он подсознательно искал брешь. Искал способ расширить границы его чувственного восприятия, оказаться внутри этих границ и увести его однажды в свой тайный сад.
– Я сильнее ее, и она это знает, – зло бросил мальчишка.
– То есть, ты можешь сильнее обидеть ее, чем она тебя?
Конечно, Залевский так не думал, но ему вдруг захотелось уколоть парня, и он понимал, что причиной тому была ревность.
– С каких фигов такие выводы? – разозлился мальчишка. – Я совсем не то хотел сказать… Боже, ну почему это опять со мной происходит? Я, конечно, загоняюсь иногда по пустякам, но я ненавижу терять людей, которых впускаю в свою жизнь, подпускаю к себе так близко! Скажи, почему так: сначала вы не можете друг без друга ни часа. Отлепиться не можете друг от друга. Не потому что любите, а потому что вам очень круто вместе. Вы на одной волне! А потом что-то происходит. Например, вдруг узнаю, что близкий человек делился с кем-то моими секретами. И я перестаю доверять. И вроде не такие уж были глубокие чувства – просто привык к человеку. Но все равно разваливаюсь на части и долго не могу себя собрать. Черт, я же привязчивый! Мне сразу кажется, что человек уже мой, что он поймет мой юмор и все такое.
Хореограф испытывал уже не ревность, но печаль. Думал: как жаль, что близкие руки вновь покидают мальчишку. Удивлялся странному: почему ему подумалось не "люди", а «руки»? Откуда эти "руки"? Козни подсознания.
Наверное, выбрав человека, этот парень стремился привязать его к себе. Повязать доверием, секретами. Ну, что ж… коварно, но в то же время рискованно. Или это происходило от неопытности? Преднамеренный риск или ошибка?
Его только удивляло, что мальчишка находил поводы обижаться на него. Он, Марин Залевский, стоял так высоко в общественной Табели о рангах, и при этом был столь толерантным, гладким, как отполированное руками верующих колено золоченого Будды, что с ним совершенно невозможно было поссориться.
– Может, ты иногда теряешь чувство меры? У каждого ведь своя мера дозволенного – того, что он может позволить сотворить с собой. Но если ты человеку дорог, и он ничего от тебя не хочет, то он и поймет, и простит, и не отвернется.
– А так бывает? Бывает, чтобы тот, кому ты дорог, ничего от тебя не хотел?
Дьявольский вопрос! Разрушительный… Он, Марин, по кирпичику выстраивает их отношения, а этот малый разом взрывает фундамент! И все же он попытался спасти хлипкую постройку.
– Некоторые вопросы лучше не задавать. Даже самому себе.
– Марин, не прикидывайся: тот, кому ты дорог, хочет от тебя всё – всё, на что ему хватит воображения. Как минимум, всего тебя. Или меня. Ручного, послушного, чтоб я кололся в стыдном и плакался, что обижают, чтоб можно было поучать и наказывать за своеволие, но чтоб непременно стремился ввысь, чтоб можно было гордиться и не стыдиться показать знакомым, а еще наряжать, раздевать, целовать… секс-игрушку с кнопкой «play»: хочешь – трахаешь, нажал на кнопку – поет.
Марину показалось, что перед ним с грохотом упала роллета и закрыла манящую витрину.
24
Он балансировал на канате над пропастью, удерживая равновесие при помощи длинного шеста. Не совсем понимал, зачем делает это: то ли ради публики, купившей билеты на зрелище, то ли потому, что это был единственный способ преодолеть пропасть и перебраться на другую сторону. Что за пропасть? И что на той – другой – стороне? И вдруг на один конец шеста села птица и запела. Теперь ему требовались дополнительные усилия, чтобы сохранять равновесие, но райское пение птицы заворожило его настолько, что он не решался согнать ее. Надо только перехватить шест, чтобы компенсировать вес птицы, догадался Марин. Он потихоньку двигал руки на шесте, но внезапно вместо пения раздался глумливый смех, птица начала раздуваться, набирать вес – Марин едва успевал перебирать руками шест. А потом эта подлая тварь взлетела. И Марин, потеряв равновесие, сорвался с каната и полетел вниз. Летел медленно, будто с парашютом. И видел мир внизу: бесконечную полноводную реку с притоками, рассекающими леса и города, видел смутно знакомые улицы и площади, людей, себя посреди площади, почему-то в балетной пачке и на пуантах, свою смеющуюся труппу, множество папарацци, изготовившихся запечатлеть то ли его афронт, то ли его смерть. Смерть… Пусть она придет к нему не шмяком, а поцелуем… Вот так… как сейчас…