– Черт, как у тебя быстро щетина растет!
Марин не решался открыть глаза.
– Ну, я же говорил, что не сработает! Только хуком в печень! Ты там ужасы себе крутишь, что ли?
– Там ужасы крутят мной, – ответил, наконец, Залевский и открыл глаза. Возле него сидел мальчишка, держа наготове его блокнот и ручку.
– На, запиши, что тебе снилось, а-то забудешь.
– Для прелюдии, пожалуй, несколько цинично, – укорил Марин и поплелся в ванную.
После пляжа сидели на полу за низким столиком, на засаленных подушках аутентичного, не европеизированного кафе. Ждали заказ.
– Ты должен рассказать мне что-нибудь стыдное о себе, – нахально заявил хореографу мальчишка.
– Должен? С чего бы это? – напрягся Залевский, не любивший подобные игры.
– Шучу, – засмеялся собеседник, глядя на недовольного Марина.
Ему, вероятно, хотелось поговорить о сексе. Именно о сексе. Но только – поговорить. Детский лагерь после отбоя! Но почему в контексте стыдного? Еще был полон мифов на этот счет? Залевский никогда бы не назвал все, происходившее в его спальне, стыдным. С девушками – возможно, скучным, да, но с мужчинами это всегда был яркий опыт – хотя бы по причине значительно более сильных ощущений.
Не найдя понимания и отклика, мальчишка взялся за яблоко, заботливо очищенное Марином от кожуры филигранно срезанной спиралью.
– С древа познания стыда?
Залевский разозлился, бог знает почему, хотя с самого утра его грудь теснилась нежностью, странной готовностью служить и потакать – за тот бесстыдный утренний поцелуй.
– Лучше ты мне расскажи что-нибудь.
– Стыдное?
– Ну, например.
– Про секс?
– Именно, – кивнул Марин, еще сердясь. – Про первый облом!
Залевский заподозрил, что обмен личным «стыдным» – некий дворовый залог дружбы и верности: ты знаешь про меня, я знаю про тебя. Мы повязаны. Это раньше, когда сердца были храбры, восторженны и почти невинны, а сознание не отягощено знаниями про ВИЧ-инфекцию и гепатит, дружбу скрепляли кровью, как Том Сойер и Геккльбери Финн. А теперь, стало быть, – стыдом.
– Ладно, расскажу, – согласился собеседник. – Про яблоко познания облома. Однажды, в пору моей юности, в мои младые годы, – парень свел глаза к переносице, – к соседям приехала на каникулы их родственница – очень красивая девушка, очень секси. Я влюбился страшно! А главное – я видел и ее интерес к себе! Я так остро это переживал! И вот, как-то на вечерней заре мы сидели под яблоней. Помню запах остывающего сада… Сидели так близко, что касались друг друга – плечом, рукой, ногой. Ели одно яблоко. Из моих рук. Она откусывала, потом я… Сок на губах… Это был почти секс! Я умирал от блаженства… И вдруг она сказала, что любит яблоки с болячками. Знаешь, такие бородавки шероховатые? Она сказала, что болячки – сладкие. Меня весь вечер рвало. Ну и больше никаких сексуальных позывов не возникало. Хорошо, что она скоро уехала.
Он улыбался. Залевский спросил:
– Она была старше тебя?
– Они все были старше меня. Я в ровесниц не влюблялся.
– Почему?
– Они были э-э-э… недостаточно женщины. Я дружил с ними.
А сам он, значит, чувствовал себя мужчиной в полной мере… Настолько, что его угадывали, чуяли взрослые барышни, которым надлежало влюбляться в мачо.
Залевский смотрел на парня и думал о том, что в его нежном возрасте бурлящих гормонов вопрос секса стоит двадцать четыре часа в сутки. И этот "стоящий вопрос" добавляет блеска глазам и шарма жестам.
– А в мужчин ты влюблялся? – задал Марин вопрос, гирей висевший на языке.
Несколько секунд – целую вечность – Залевский не знал, куда деться от его взгляда. Но ему достало воли не отвести глаза.
– Это – другое, – ответил мальчишка.
Какое «другое»? Вечные поиски «отца»? Марин не стал уточнять. Он не мог найти в себе никакого отца.
Блиц не удался. Залевский видел холостые обороты механизма их отношений: мальчишка наступал, отступал, открывался и захлопывался, ждал от Марина чего-то – возможно, понимания и сочувствия. Но чувства в Залевском возникали совершенно иного рода, и вожделенное со-чувствие не давалось им обоим. Демаркационная линия так и не была до сих пор преодолена ни одной из сторон. Оба как будто подозревали противника в возможности некорректной жертвы, рассчитанной на ошибки защищающейся стороны. Но хореограф уже находил свою позицию патовой – шах еще не объявлен, но отчетливо проступила невозможность сделать следующий ход.
Заказ все не несли. Здешний персонал, в полном соответствии с традиционным индийским мироощущением, никуда не спешил. Мальчишка вынул из кармана свой смартфон и углубился в сеть.