– Ницше как раз относил пытки к признакам цивилизации. Они ведь не от голода, а от сытости. Древнему человеку было не до пыток соплеменников.
– Вот именно. У них не было бога. А обезьяны в этом смысле вообще на голову выше человечества. Они не пытают никого. Короче, я пока не почувствовал «бога» в виде справедливости. Все только ищут его. На небесах. Почему не в себе? Может, бог – это совесть? Может, бога надо вырастить в себе, а не поклоны в церкви бить? Это мне было бы понятно – что-то делать с самим собой. Ведь самые жестокие садисты часто оказывались людьми набожными. Церковь исправно посещали, молились. Интересно, о чем? Вот скажи, когда человек что-то делает с другими людьми, он не думает, что он при этом делает с самим собой? Что происходит с ним самим?
– У тебя был повод подумать над этим? – поинтересовался Залевский, неожиданно задетый обдуманностью его теории, сбитый с толку обещанием «комикса».
– Просто однажды разговаривали, – он не уточнил, с кем, – и пришли примерно к одинаковым выводам.
Была ли эта теория его собственной или почерпнутой от собеседника, Марину показалось не существенным. Но его задело, что этому парню было с кем разговаривать на темы бога и справедливости. И находились, очевидно, поводы к тому.
– Знаешь, что особенно обидно? Что на том свете – тот же набор: поэты и быдло, замученные и их мучители, великие умники и мудаки… Нет разницы между ними. В жизни между ними огромная разница, а в смерти – никакой.
– Мир плох? – изогнул бровь Марин и уточнил: – Я имею в виду человеческий мир.
– Как ты говоришь, некоторые вопросы лучше не задавать. Например, этот.
– Почему? – удивился Залевский, все еще не понимая, надеясь на жизнеутверждающий финал праздной, в сущности, беседы.
– Потому что жить приходится так, как будто все хорошо, и мы ничего не знаем про все эти ужасы, которые люди делают с людьми.
26
Марин вдруг увидел, что с парнем что-то происходит. Как будто сгорели предохранители. Прямо на глазах он уходил в состояние крайней подавленности, в его глазах читалась беспомощность. Он выглядел так, будто миллионы замученных стояли перед ним, как перед совестью мира. Потому что он понял однажды, что бог – не спаситель. И Залевский не знал, как ему помочь, как выдернуть его из надвигающейся бездны. Он тряс мальчишку за плечи и кричал:
– Прекрати! Псих! Прекрати немедленно! Не ты за это отвечаешь! Тебе не нужно спасать мир!
– Иди к черту!
Он вырвался из рук, ушел и завалился за свой диван. Кажется, его опять «вынесло эмоционально». И хореограф не мог взять в толк, как это совмещалось с его феноменальной живучестью и прагматизмом. Как же мелко и глупо выглядели на этом фоне его поиски «болевых точек» парня и благодушный цинизм тех первых, обращенных к нему речей. Однажды, рано или поздно, человеку открывается, что мир устроен дурно. Если бы сегодня не надо было никуда ехать, он напился бы, пожалуй.
Марин сидел рядом, сторожил его сон. Действительно, отчего в человеке укоренен инстинкт физического насилия? Конечно, мир нуждается в спасении. Кто бы сомневался? Просто Залевский никогда не принимал это на свой счет. Сам он в спасении не нуждался, а спасать других – разве что подписью на документах: раз в год в соответствии со сложившейся традицией. А может, он этими деньгами все-таки спас чью-то живую душу? Какого-нибудь младенца? И он сам – в какой-то мере спаситель? Впрочем, вряд ли его пожертвования увеличили количество нянек. Живую душу может спасти только живая душа. А он – просто чуть подкормил их. Скорее для себя, чем для них.
Возможно, именно поэтому тогда, погруженный в сон массажистом, этот человек своей райской отрешенностью от мира показался хореографу нездешним или только что родившимся для своей настоящей миссии? Может, тибетский знахарь был знахарем отнюдь не в земном смысле и заново снарядил парня в этот мир, теперь уже для Высшего Промысла? И Марин не исключал, что именно этому мальчику назначено спасать мир от нравственных нечистот, от жестокости. Потому что именно он по какой-то неведомой причине чувствует себя ответственным за безнравственность и жестокость мира. И его цинизм – это отчаяние идеалиста, которому вдруг открылось, что человеческий мир устроен дурно. Он хочет для этого мира петь, чтобы так – голосом своим, своей любовью и страстью – попытаться спасти его. Хотя бы тех, кого еще можно спасти. В нем крылось столько доброты – от сердца, столько тепла… Эталонная матрица нравственного здоровья человечества. Возможно, в прошлой жизни он был монахом, отшельником. И не исключено, что он может исцелять. А хореографа знахарь оставил тем, кто он есть. Наверное, для равновесия в их паре – в их сцепке и противостоянии.