Леша взял телефон и с серьезным лицом пересчитал их.
— Нет, все в порядке, пять. Просто они все одинаковой длины.
Врач зашивала мне промежность синими нитками, похожими мне как-то зашивали десну, и я знала, какие они на ощупь. Эти нитки врастут в мою кожу, она вспухнет, начнет гноиться. «Ну что ты такая неженка», — скажет врач Марина на первом послеродовом осмотре. (Через год, когда это место все еще будет болеть, другой гинеколог отметит, что шов был наложен неряшливо, и на моей половой губе останется шрам.)
Я по-прежнему ничего не чувствовала ниже пояса, и меня раздражало, что все происходит так долго, что мы с Савой все это время так далеко друг от друга. Что я не могу обнять его, прижать к себе. Я лежала, обнимая одной рукой зеленую бутыль с водой. Второй я придерживала зеленый таз, выданный акушеркой на случай, если меня все же вырвет.
Сын лежал в прозрачном боксе, словно кукла в музее. Леша в растерянности сидел между нами на стуле, он выглядел изможденным. Все закончилось ближе к пяти утра. Мы остались в палате втроем, ждать санитаров.
— Езжай домой, — сказала я Леше. — Ты очень устал. Только аккуратнее за рулем.
Хотелось добавить что-то еще, что-то очень важное. Но я только приобняла его одной рукой. Почти сразу, как Леша вышел из палаты, я написала эсэмэс: «Я люблю тебя. Мы справились». Он прислал в ответ красное бьющееся сердце.
Сава все кряхтел, а потом заплакал. Я попробовала встать и тут же поняла, что это невозможно, у меня все еще не было ног. Когда я приподнялась на локтях, кресло издало странный скрежет и вдруг повалилось на бок, словно я села на дурацкий аттракцион. Я вцепилась в поручни и легла назад, боясь даже пошевелиться. Сава плакал, а в соседней палате кричала уже новая роженица. Спустя час въехали санитары с каталкой. Меня переложили, укрыв простыней, а в ноги мне, словно грелку, положили сына. Так нас везли по темному коридору до двери палаты. У двери санитары остановились.
— Тут надо встать, каталка в проем не проходит, — сказал один из них, зевая.
На негнущихся ногах-ходулях я прошагала до крайней кровати. Больше всего я боялась уронить сына и поэтому крепко прижала его к груди. Он спал. В трехместной палате уже разместились две девушки с младенцами. Кровать у двери с черным атласным матрасом была свободна. Я никогда раньше не видела черных матрасов, он показался мне слишком мрачным для места, где мы с сыном впервые будем ночевать. На этом матрасе, как я выяснила на следующее утро, никак не удерживалась простынь — она сбилась подо мной в мятый ком. Я снова положила Саву в свободный прозрачный бокс и подвинула его как можно ближе. Брать детей в кровать в роддоме было запрещено. Я подчинилась этому запрету только в первую ночь.
За дверью палаты всю ночь горела лампа и без конца звонил стационарный телефон, к которому никто не подходил. Минута тишины, и снова звонок. Из крана в раковину подтекала вода. Ночник не выключали, чтобы проще было передвигаться по палате. Он светил прямо на меня. Один из младенцев проснулся и начал скрипеть. «Не торопитесь в платную палату, всегда успеете, возможно, в первые дни вам захочется пообщаться с другими мамами», — вспомнила я слова врача. Я закрыла глаза и тут же проснулась от режущего белого света. Это медсестра пришла в семь утра на осмотр. Я приподнялась на локтях, посмотрела на свое тело. Простынь подо мной была мокрой от крови. Я попробовала сесть на кровати, но анестезия уже отошла, и боль хлынула по всему телу, горячая и ноющая. Я легла обратно и прикрылась одеялом, я все еще была без трусов.
— Сегодня обед тебе принесут, потом ходить будешь сама, — сказала медсестра, обращаясь ко мне таким тоном, что стало понятно: это большое одолжение для меня.
— Я не могу сидеть.
— А ты как хотела? Ты ребенка только что родила, пока только стоять и ходить, ходить какможно больше, расхаживаться.
Больница и беспомощность — мои самые жуткие страхи. Когда они сочетаются, это значит — ты в ловушке. Когда ты родила ребенка, ты беспомощна вдвойне. Не знаешь, что делать ни с собой, ни с ним.
Мои соседки ловко управлялись со своими малышами. Они подмывали их в раковине прямо в палате, туго пеленали, кормили из больших женственных грудей молоком. Я тревожно мяла соски через рубашку. Я стеснялась своих сосков, они у меня всегда были втянуты внутрь.
— Молоко сразу не придет, — сказала мне одна из девушек. — Сначала будет только молозиво. Это нормально, не переживай сильно.