— Ну, — протянула Мэт, усаживаясь на пол и приваливаясь к драконьей туше, — это сокровище редкое. Жемчужину мало кто видел.
— Да, — согласился Перри, привычно устраиваясь у эльфийки на плече. — Но легенда гласила, что жемчужина излучала никогда не угасающий свет, невероятно яркий, и давала обладателю этого сокровища неограниченную власть над всем живым. Но сам дракон не мог воспользоваться своим сокровищем, как ни странно… Наш Драйк мечтал чуть ли не с рождения отыскать такую жемчужину, защелкать ее за щеку и хранить вечно, чтобы никто не смог воспользоваться властью над ним…
— Эй, вечный хранитель, — Мэт пощекотала Драйка по боку. — Хватит валяться. Скоро солнце сядет. Пойдем домой к дяде. В выходные еще раз посетим гладиаторские бои. И… Поедем на поезде в зачарованный лес. В столице нам делать особо больше нечего… Или у тебя есть еще какие-то планы?
— Я летать хочу, — шмыгнул носом Драйк.
Он сначала уселся на хвост, потом принял полуформу, а уже затем принял привычный образ — довольно симпатичного парня с коротко стриженными по моде волосами. Глядя на него, и не скажешь, что дракон.
— Летучее зелье я сделал, — развел руками Мэт. — Доберемся до твоей любимой скалы и опробуем его.
— Ну нет, — Драйк в ужасе замахал руками. — Сначала с крыши дедушкиного домика попробую…
— Умнеешь, прямо, на глазах, — рассмеялись Мэт с Перри.
Подкидывая связку ключей на руке, Мэт раздумывала некоторое время, поблагодарить Дешона Уолта прямо сейчас и вернуть ключи — его дом совсем рядом, или… Остановилась на или. Чем меньше Драйк будет знать, тем лучше. Успеется, отдаст ключи перед отъездом без лишних свидетелей. Вдруг им троим захочется полюбоваться звездами через крышу бальной залы после посещения боев? Все-таки тяжелое это зрелище. И что зрители находили в них привлекательного? Если бы не боль, которая просто текла непрерывным потоком в ее кувшинчик, заставляя менять цвет, Мэт бы ни за что не ходила в театр. Она даже не смотрела на арену во время боев…
Мэт купила самые дешевые места на галерке, заняла облюбованное место возле колонны, чтобы спрятаться за нее, когда бой начинал принимать особенно кровавый оборот. Лучше бы гладиаторов заставляли гонять мяч по полю…
Пока зрители, которых набивался полный амфитеатр несмотря на жару, занимали места согласно купленным билетам, на арену вышел разодетый в пух и прах глашатай, чтобы объявить регламент сегодняшнего боя… Впрочем, мог и не объявлять, долгое время порядок оставался незыблемым, но ритуал есть ритуал. Мэт даже не вслушивалась в слова.
После глашатая вышли двадцать два осужденных и выстроились в две шеренги в центре арены — спиной друг к другу. Кто-то из них в свои казармы после сегодняшнего боя не вернется — для них смертный приговор будет приведен в исполнение. А кому-то может быть дарована жизнь, но не свобода. Но эти гладиаторы, по большому счету, все смертники. Среди них не было ни мелких воришек, ни мошенников, ни дебоширов. Те отбывали наказание в обычных тюрьмах, как и положено. Даже Мэт с ее фальшивым удостоверением личности гладиаторские бои не грозили — в самом худшем случае ее отправят на принудительные работы по уборке улиц и пляжей, со временем восстановят ее настоящее имя. А оно ей по большому счету сейчас совершенно не нужно. Вот годика через два… Совсем другое дело…
Но эти — убийцы, насильники, казнокрады, заговорщики. Их жизни не имели никакой ценности даже в глазах самого Великого Высшего Вампира, который, казалось, способен разглядеть в каждом преступнике хоть каплю человечности. Но эти, лишенные моральных норм и человеческих качеств, не заслуживали прощения ни в глазах общества, ни в глазах тех, кто страдал от их преступлений. И кто придумал, что в последний раз эти смогли бы послужить на благо общества? Во всяком случае, это звучало невероятно кощунственно по мнению Мэт.
Они могли бы развлечь столичных жителей, жаждущих зрелищ и острых ощущений… Разве чужая смерть каким-то образом и когда-либо смогла бы развлечь? Это не просто вопрос морали, но и вопрос человечности. Как можно получать удовольствие от чужих страданий, когда за ними стоят реальные жизни, а также боль и страх?
Каждый раз приходя в театр, Мэт уговаривала себя, что это была публичная экзекуция, тщательно срежиссированное театральное представление, чем простое исполнение приговора, где осужденные и их палачи находились рядом, бок о бок. Грани между жертвой и палачом размывались, создавая ощущение зловещей неопределенности. И непонятно, кто жертва на сей раз, а кто ее палач. Скорее, это был не просто акт правосудия, а тщательно продуманный ритуал, предостережение всем о том, что искупительный кровавый обряд ждет любого и каждого за совершенное злодеяние, направленное против личности, против власти, против сложившегося общественного порядка…