первая глава
Серое зыбкое марево, густой кисель тумана, вокруг, непонятное. Кто я, кто я, почему тот вопрос возник, блуждание, кажется давно здесь, но вопрос, а значит какое то самознание возникло только что.
Иду, да я иду. Стоп иду ,я перемещаюсь в пространстве с помощью ног. Нет никаких ног, я просто есть и есть это странное серое и перламутровое вокруг, оно как гиганское скопление его то там, может пыль, да не пыль точно не подходит, тогда бы дышать было тяжело, хотя я не дышу-почему то странная мысль я должен дышать?
О черт! Я человек! Я должен ходить дышать, и я должен ходить, думать...
Я думаю-значит существую, что за глупости? Это кто то сказал, я запомнил. Да существую, я собираю какие то палочки зеленого цвета, в корзину , настолько огромную корзину, то понесем мы ее вдвоем, когда наполним, Леська тоже кладет в корзину пучек травы, да Леска,вспоминаю, девочка с жиденькой косичкой мышистого цвета, да ее эти волосенки на ощупь как пух, и вечно рассыпаются в самый неподходящий момент, то мы убегаем от толстой Марты, и вжух и прическа моей старшей сестры превращается в одуванчик, только серенький, а не желтенький...
Хм, как много я помню, одуванчики, Леська, Марта, я...
Я вспомнил, я Виталик,Виталий Викторович Белов, Бе..Снежин,Белов или Снежин? почему это однозначно? У меня две фамилии? Фамилия, новое понятие и слово, которое встало в ряд, или вернее в кучу того что вспоминаю, память о я вспомнил о памяти, что то такое, Белов или Снежин?
Информации все больше и больше, вопрос о Белове Снежине как будто открыл какую то перемычку и посыпались яркие образы из прошлого, отец, одуванчики, вот стою в окружении парней пульсирующая боль по всей левой стороне морды лица, глаз заплывает, на моей ладони зуб с кровавой слюной, а это мы дрались с поварешками-учениками
соседней путяги, они повара, мы железнодорожники....
Похороны отца, мать которая становится на четвереньки и начинает невнятно мычать, у нее огромный живот, а по ногам льется кровь, женищины которые оттаскивают ее, тишина в комнате, из большой деревянной коробки раздается мяуканье, там лежит махонький странный человечек, сил двигатся и полноценно орать у него нет, так подмяукает немного, мать лежит на тахте отвернувшись к окну, молока у нее нет, Витька в сотый раз пытаеся заплакать, но сил нет. На пороге стоит женщина, высокая, зачем то босиком, но с корзинами, ставит корзины на пол и тумбу около двери, проходит к матери и бьет ее по лицу, раскрытой ладонь, три раза, больно наверно.
Татьяна, бабушкой ее назвать у нас так и не повернулся язык ее назвать,если бы не она то так и потерялись бы наверно.Она так и сказала ваш отец потерялся, умер он потом, до того потерялся, пришел с войны, очень сильно кашлял, ранение в легкое, даже устроился на работу, он так и умер , смотря в окно. Сиделкашлял, кашлял и смотрел в окно часами, ни о чем не говорил, не отвечал ни на какие вопросы, смотрел и смотрел. Видел ли что либо?
Мы с Леськой родились до войны, мне так отец ушел воевать исполнилось аж три недели, Леське пятый год шел. И вот Витька, подарок прощальный отца по возвращении, хотя бабка права была, он не вернулся, потерялся среди крови и страха, боли и дыма пороха.
Жили в комунналке на четыре комнаты, наверное всегда, как приехала Татьяна все завертелось в кругововерти жизни, нет она не орала как соседи когда выражали недовольство домочатцами, просто она была, и твердым голосом говорила что и когда делать, спокойная и взвешенная, привезла с собой Симу, туповату бабу с девчонкой примерно годовалой, завела ее в комнату, сразу стало тесно и как будто воздуха столо мало, прошла к коробке, вынула Витьку, отдала этой тетке его и велела корми.Ходила на рынок, покупала продукты которых мы не видали, сало, сахар, и даже мясо. Кормила Симку на убой, нам отрезала краху и кусочек прозрачный до бумажной толщины и выпроваживала на улицу, было так голодно и обидно, мы с Леськой брали косынку-жуткое сплетение каких то старых ниток натянутых на каркас из прутьев и проволоки и шли на ручей, там ловили карасиков, приносили домой, весь улов за целый день пару кило чуть ли не мальков, но Татьяна из этого кошачьево праздника то то умудрялась приготовить, бульончик с редкими крупинками пшена.Всегда хотелось есть, очень, Женьку Самойлова который вышел во двор с бутербродом с маслом и начал жрать при нас всех детей-били всем двором, до порванных ушей, из зависти, из ненависти, из за желания нас унизить своим бутербродом. Леська тогда водила по его разбитой морде маслянной стороной остатка бутерброда и приговаривала -жизнь буржуинская, морда аж лосниться....
Потом позврослев я только понял, мать отца спасала моего брата, и голод тот то мы с сестрой и матерью перетерпели когда Татьяна обихаживала Симу это необходимость времени. Спустя годы, когда бабушка отдала мне остатки колечек и камушек, то рассказала что почти все потратила на продукты, и обустройство нашей жизни в послевоенное время, пришлось давать и давать за американские консервы у спекулянтов, за ботинки себе, ибо свои пришлось отдать Симе еще в поезде, что бы та не простудилась и не пропало молоко, за комнату, что бы освободившуюся после смерти соседки выделили Симе. За пальто матери на зиму, за теплую одежду нам. Пришлось купить дом в деревне для Симки, это было ее условием приехать к нам и выкормить Витьку. Война кончилась, счастье и благоденствие не настали за три дня, еще долго, во всяком по моим детским меркам было бедно и голодно.