– Не так, – его голос был спокоен. – Встань на четвереньки. Повернись ко мне спиной.
В горле встал комок. Я послушно, двигаясь как во сне, перегнулась, оперлась на колени и на ладони. Поза была откровенно пошлой, животной. Я чувствовала, как короткая юбка задралась, обнажив всё, что было ниже, включая мои жалкие мокрые трусики, которые теперь казались верхом неприличия.
– Руки, – напомнил он. – За спину.
Это было уже совершенно невозможно. Я замерла в нерешительности, чувствуя, как по спине бегут мурашки страха.
– Мария, – в его голосе прозвучало предупреждение.
Я зажмурилась и, сделав глубокий вдох, опустила грудь на прохладное дерево стола. Мягкие, ещё чувствительные от его ласк соски болезненно упёрлись в твёрдую поверхность. Руки, заведённые за спину, неестественно вывернулись, сцепившись в замок. Я лежала, полностью обездвиженная, подавшаяся назад, с откровенно поднятой кверху попой. Я никогда в жизни не чувствовала себя так унизительно обнажённой и уязвимой.
Я слышала, как он сделал шаг ближе. Его тень накрыла меня.
– Шире, – раздалась очередная команда. – Раздвинь ноги.
Слёзы снова выступили на глазах, но я повиновалась. Плечи напряглись до хруста, бёдра разъехались, приняв ещё более вызывающую, открытую позу. Я была полностью в его власти. Готовая. Доступная.
Я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, обжигающий, изучающий каждый сантиметр моей кожи. Он молчал, и это молчание было хуже любых слов. Потом его пальцы легли на мою лодыжку, и я вздрогнула. Он медленно, с невозмутимым спокойствием, провёл рукой вверх по моей ноге, от щиколотки к колену, затем выше, по внутренней поверхности бедра, к самой промежности. Его прикосновение было одновременно ласковым и безжалостно-исследующим.
– Кто ты? – его голос прозвучал прямо у меня за спиной, низкий и властный.
Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя звук.
– Я… хорошая девочка…
– А чья ты девочка? – его пальцы упёрлись в резинку моих трусиков, но не стали их стягивать, лишь слегка надавили.
Мысль была чудовищной, неправильной, но мое тело, разгорячённое и покорное, уже знало ответ.
– Твоя… – прошептала я.
– Скажи полностью. Я хочу слышать подробный ответ, – потребовал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, знакомая по лекциям, требовательность.
– Я твоя хорошая девочка, – выдавила я, чувствуя, как от этих слов по телу разливается странная, греющая волна стыдливого удовольствия.
– Только моя и не чья больше? – его пальцы начали медленно стягивать ткань трусиков в сторону, обнажая мою самую сокровенную, смущённую плоть вечернему воздуху.
– Только твоя! – мой голос сорвался на визгливый шёпот.
– Повтори!
– Я твоя! Твоя! Твоя! – я уже почти не контролировала себя, меня несло на гребне какой-то тёмной, мощной волны. – Вся твоя! Только твоя! Твоя хорошая девочка!
Удовлетворённый, низкий звук сорвался с его губ. В его молчаливом одобрении была какая-то дикая, животная мощь. Он добился своего. Он заставил меня не только принять это, но и выкрикнуть, признать вслух.
И только тогда, удовлетворившись моим ответом, его пальцы коснулись самой моей сердцевины.
10.
Его пальцы, тёплые и уверенные, коснулись самой моей сердцевины, и я вздрогнула, как от удара током. Всё моё существо, уже натянутое как струна, затрепетало в ожидании. Но он не спешил. Он лишь мягко, почти невесомо провёл подушечками пальцев по моим самым чувствительным, самым сокровенным местам, уже влажным и горячим от возбуждения.
– Лежи смирно, – его голос прозвучал как обжигающий лёд, возвращая меня к реальности. К тому, что я всё ещё лежала грудью на его столе, с руками, сцепленными за спиной, в самой унизительной и откровенной позе, какую только можно вообразить. – Не двигайся.
Это было пыткой. Блаженной, сладкой, невыносимой пыткой. Его пальцы начали своё медленное, методичное исследование. Он водил ими по моим половым губам, раздвигал их, находил бугорок клитора и принимался ласкать его – то нежно, едва касаясь, то с лёгким нажимом, от которого по всему телу пробегали судороги наслаждения.
Я стиснула зубы, упираясь лбом в поверхность стола, пытаясь сдержать стоны. Всё моё тело рвалось ему навстречу, желая извиваться, тереться, требовать большего. Но приказ был ясен: не двигаться. И это невыполнимое ограничение лишь заставляло каждое прикосновение чувствоваться в десятки раз острее.