Когда я была более-менее приведена в порядок, он отошёл на шаг, критически оглядел меня и кивнул.
– Иди домой, – сказал он, и его голос снова стал привычно-ровным, профессорским, но в нём теперь чувствовалась глубокая, неоспоримая интимность. – Отдохни.
Он подошёл к двери, повернул ключ и отворил её. Шум коридора, обыденный и безразличный, ворвался в наше застывшее, наполненное страстью пространство, как ледяной душ.
Я сделала шаг к выходу, всё ещё шатаясь, всё ещё чувствуя между ног влажность и лёгкую дрожь в коленях. Но он мягко, но уверенно взял меня за локоть, задержав.
– Завтра, – произнёс он тихо, наклоняясь так, что его слова были предназначены только мне, – у тебя пар со мной не будет.
Я кивнула, не поднимая на него глаз.
– После твоих последних пар, – продолжил он, и его пальцы слегка сжали мой локоть, вкладывая в это прикосновение вес приказа, – ты придёшь ко мне. На кафедру. Кабинет 314.
Я снова кивнула, чувствуя, как по спине пробегает знакомый, уже почти ожидаемый холодок.
– И, Мария, – его голос упал до опасного, интимного шёпота, от которого перехватило дыхание. – Не вздумай надеть нижнее бельё. Я проверю.
Он отпустил мою руку. Приказ был отдан. Условия ясны.
Я вышла в пустой, прохладный коридор, не оглядываясь. Дверь позади меня закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я шла по длинному институтскому коридору, и мир вокруг казался другим. Краски стали ярче, звуки – чётче. Я чувствовала каждую мышцу своего тела, каждую точку, к которой он прикасался. Они горели, как метки. Я всё ещё была его хорошей, послушной девочкой. Как будто что-то внутри сломалось, перевернулось и встало на новые рельсы.
Стыд никуда не делся, но теперь он был приправлен острым, дурманящим возбуждением. Страх никуда не ушёл, но теперь в нём было предвкушение. Я боялась завтрашнего дня. Боялась его кабинета. Боялась его проверки.
Но больше всего я боялась саму себя. Потому что сквозь весь этот страх и стыд пробивалось одно ясное, неоспоримое, пугающее чувство – я не могла дождаться, когда же он снова прикажет мне не двигаться.
Я вышла на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо, свежий и свободный. Я сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть тень старой себя, той «хорошей девочки», что утром несла проект своему профессору.
Но её больше не было. Она осталась там, в той аудитории, – разобранная по винтикам, изученная и заново собранная им по своему усмотрению.
И завтра ей предстояло прийти на первую в своей новой жизни пару. Без лифчика и трусиков. С готовностью слушаться и повиноваться.
Я пошла домой, и каждый шаг отдавался между ног сладкой, стыдной болью-напоминанием. Напоминанием о том, чья я.
И к своему ужасу и восторгу, я понимала – мне это нравится.
Конец