Но нет. Это был мой проект. Весь. Полностью. Тот самый, что я должна была сдать. Тот, что я… сдала.
Значит… Значит, ему я отдала…
Мысль ударила с такой физической силой, что меня затрясло. Я отшатнулась от ноутбука, будто от раскалённого железа. Руки задрожали, дыхание перехватило.
Я отдала ему НЕ ТО! Я сунула в руку Антонину Валерьевичу, самому строгому, холодному, невозмутимому человеку во всей вселенной, флешку с моими… с моими…
В голове пронеслись картинки. Те самые. Где я… А он… Он уже посмотрел? Он пришёл домой, сел за компьютер, вставил флешку, чтобы проверить работу… и увидел ЭТО! Это всё! Всё подряд. Каждый кадр. Каждый уголок моего тела, выставленный напоказ в пьяном угаре.
Холодный ужас сковал меня, сжал горло. Меня начало тошнить. Я сглотнула комок, подкативший к горлу, и отчаянно замотала головой, пытаясь отогнать жуткие образы.
Его лицо. Его ледяные глаза, смотрящие на экран. На меня. На ту, развратную, пьяную дуру, которой я была прошлой ночью. Что он подумал? Что он подумает обо мне? Все мои старания, всё моё поведение «хорошей девочки», серьёзной студентки – всё было уничтожено в один миг. Я опозорена. Полностью и абсолютно.
«Хорошая девочка». Да какая же я хорошая? Хорошие девочки не напиваются до потери сознания и не позируют в нижнем белье. Хорошие девочки не путают флешки с учебными проектами и порно.
Паника, острая и животная, сжала грудную клетку. Мне стало нечем дышать. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Что делать? Бежать к нему сейчас? Стучаться в дверь его квартиры? Умолять? Объяснять? Но что я скажу? «Простите, профессор, я перепутала флешки, вот вам проект, а мои интимные фото можете удалить, пожалуйста»? Это звучало как издевательство. Как наглая ложь.
Нет. Нет, я не могу. Я не могу смотреть ему в глаза. Я не переживу этого.
Я осталась сидеть на стуле, обхватив голову руками, и тихо, почти беззвучно, застонала. Трещина прошла по всему моему привычному миру, по моему представлению о себе. И из этой трещины на меня смотрело что-то чужое, стыдное и пугающее.
И самое ужасное было в том, что сквозь весь этот леденящий ужас и стыд пробивался тонкий, нитевидный, ядовитый луч чего-то другого. Дикого любопытства. А что, если он уже посмотрел? Что он почувствовал? Что подумал? Ему понравилось...?
Я тут же прогнала эту мысль, испугавшись её ещё сильнее, чем самой ошибки.
4.
Весь следующий день прошёл в тумане. Я была похожа на зомби, механически переставляющую ноги. На парах я не слышала ни слова, в тетрадке выводила каракули. Всё во мне было сжато в тугой, болезненный комок ожидания и ужаса. Я ловила себя на том, что вздрагиваю от каждого скрипа двери, от каждого шага за спиной. Мне везде чудился его строгий, оценивающий взгляд.
Я проверила расписание. У моей группы сегодня не было его пар. Значит, он будет свободен после шестой пары. В половине пятого.
Сердце выскакивало из груди каждый раз, когда я смотрела на часы. Я мысленно репетировала речь. «Антонин Валерьевич, я… это… произошла ужасная ошибка…» Звучало жалко и неправдоподобно.
Когда стрелка наконец приблизилась к заветной отметке, я уже вся покрылась нервной испариной. Я постояла несколько минут в пустом коридоре, прислушиваясь к доносящимся из аудитории обрывкам его лекции – тому самому ровному, гипнотизирующему голосу, который я так любила. Теперь он звучал как приговор.
Последние студенты высыпали из аудитории, громко переговариваясь. Я дождалась, когда их шаги затихнут, и сделала глубокий, дрожащий вдох. Пора.
Дверь в аудиторию была приоткрыта. Я робко заглянула внутрь. Он был один. Стоял у окна, спиной ко мне, просматривая какие-то бумаги. Вечернее солнце золотило его тёмные волосы, очерчивая его широкие плечи. Он выглядел таким… спокойным. Неприступным. Как гора, которую мне предстояло штурмовать со своей дурацкой, постыдной историей.
Я постучала костяшками пальцев по косяку. Звук получился жалким, едва слышным.
– Антонин Валерьевич? Можно на минуточку?
Он обернулся. Его взгляд был отстранённым, погружённым в работу. Увидев меня, он слегка удивился, потом кивнул.
– Мария. Входите.
Я зашла, чувствуя, как ноги стали ватными. Аудитория, обычно такая знакомая и безопасная, вдруг стала ощущаться как ловушка. Пахло мелом, старой древесиной и его лёгким, едва уловимым парфюмом.
– Я… я по поводу вчерашнего проекта, – начала я, запинаясь и глядя куда-то в район его подбородка. – Я… кажется, совершила ужасную ошибку.