– Садись, – его голос не повышался, в нём не было угрозы. Была лишь непререкаемая уверенность в том, что его приказ будет выполнен. Он указал взглядом на свои колени.
Внутри что-то оборвалось. Это было уже за гранью любого возможного стыда, любой мыслимой ситуации. Я замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щекам ползут предательские слёзы унижения и беспомощности.
– Я не буду повторять, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала сталь.
Что-то во мне сломалось. Не сопротивление, нет. Что-то другое. Острая, почти животная потребность подчиниться, чтобы это прекратилось, чтобы вернуть себе хоть крупицу одобрения, стереть тот ужасный образ, который сложился у него в голове. Я двинулась, как во сне, медленно, неуклюже.
Повернулась к нему спиной, чувствуя, как горит всё тело.
– Нет! Лицом ко мне. – холодно скомандовал он. – Раздвинь ноги и садись.
Зажмурившись, опустилась ему на колени. Твёрдая мускулатура его бёдер, прочувствованная даже через ткань брюк, показалась мне раскалённой. Я сидела на самом краешке, стараясь свести к минимуму контакт, мои руки беспомощно висели вдоль тела.
– Ближе, – он недовольно хмыкнул, и его руки собственнически легли на мои ягодицы, властно притягивая меня ближе, усаживая плотнее, так что я всей тяжестью ощутила его под собой.
Я вскрикнула от неожиданности. Поза была невероятно унизительной, интимной до боли. Короткая юбка задралась, обнажив нежную кожу бёдер и край белых трусиков. Я попыталась её одёрнуть и он тут же перехватил мои руки.
– Сиди смирно, – его дыхание коснулось моего уха, заставив меня вздрогнуть. – И скажи мне теперь, глядя в глаза, что это была случайность.
Я хотела отвернуться, но не смогла. Сидела, прижатая к нему, чувствуя каждый его вздох, каждое движение грудной клетки. Стыд сжигал меня изнутри, но сквозь него пробивалось другое, чужое и пугающее ощущение – странная, извращённая безопасность. Быть такой беспомощной. Быть вынужденной подчиниться. Не нести больше ответственности.
– Ну? – он подался вперёд, и его губы почти коснулись моей шеи. – Какая ты на самом деле, Мария? Хорошая девочка? Или плохая?
Слёзы текли по моим щекам беззвучно, оставляя солёные дорожки.
– Я… хорошая… – выдохнула я, сама уже не веря в это.
Он рассмеялся тихо, почти ласково, и провёл рукой по моему затылку, заставляя меня вздрогнуть снова.
– Сомневаюсь. Хорошие девочки не приносят профессорам такие… интересные… материалы. Но мы это выясним.
6.
Его смех, тихий и беззвучный, лишь вибрацией прошедший сквозь его грудь в моё тело, был страшнее любой насмешки. Он не отпускал меня, его руки по-прежнему лежали на моих бёдрах, тяжёлые и тёплые, пригвождая к месту. Я сидела, застывшая, боясь пошевелиться, боясь дышать. Каждый мускул был напряжён до боли, сердце колотилось где-то в горле, сдавливая его.
– Хорошая девочка, – повторил он, и в его голосе снова зазвучала та же стальная логика, что и раньше, только теперь приправленная интимностью и опасной ласковостью. – Хорошие девочки не делают того, что сделала ты. Но давай разберёмся. Я наблюдал за тобой, Мария. Долгое время.
Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в её сознание.
– Ты практически не появляешься на других парах. Твоё посещение – это мои лекции. Только мои. Ты никогда не пропускаешь и не опаздываешь. Разве это не странно для… как ты говоришь, «хорошей девочки»?
Я попыталась что-то сказать, оправдаться, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Он был прав. Ужасно, неоспоримо прав.
– Ты всегда садишься в первых рядах, – продолжил он, его голос был ровным, как будто он вёл семинар, а не разбирал мою унизительную исповедь. – И на тебе всегда эти… короткие юбки. Ты специально выбираешь такую одежду? Для меня?
– Нет! – это наконец вырвалось у меня, отчаянно и искренне. – Мне просто так удобно! Так учила бабушка, девочки должны ходить в юбках.
– Удобно, – он произнёс это слово с лёгкой, язвительной усмешкой. – Удобно краснеть до корней волос и терять дар речи каждый раз, когда я задаю тебе вопрос? Удобно смотреть на меня такими глазами, полными обожания, что, кажется, вот-вот хлынут слёзы? Этому тебя учила бабушка?
Я зажмурилась. Он видел. Он видел всё. Все мои глупые, неконтролируемые реакции, которые я сама списывала на робость и восхищение предметом. Он выстроил из них стройную, неопровержимую теорию. Теорию моей тайной страсти к нему. И против этой теории мои жалкие оправдания выглядели смехотворно.