Честно говоря, я давно сомневался в целесообразности преподавания теории постструктурализма. Но душил в себе эти сомнения, как священник душит в себе сомнения теологические, прячет их одно за другим, пока в один прекрасный день не понимает, что в его душе не осталось свободного от сомнений места. И тогда он признается самому себе и всему миру в том, что утратил веру. Помнишь, пару месяцев назад у тебя дома мы разговаривали, и ты сказала: я преподаю постструктурализм, потому что я — адвокат дьявола? Ты хотела, чтобы тебя переубедили, — твой заводской приятель запудрил тебе мозги. В тот раз я ответил так, как тебе хотелось, но близко к истине. Ты тогда озвучила мои собственные сомнения, я вдруг услышал их со стороны.
Теория постструктурализма — это захватывающая философская игра для очень умных игроков. Но ирония ее преподавания молодым людям, которые не читали ничего, кроме хрестоматий и «Адриана Моля», которые ничего не знают о Библии и классической мифологии, которые не могут опознать эллиптическую конструкцию и читают стихи, не чувствуя ритма, — ирония преподавания им на третьей неделе первого курса произвольности означающего в конце концов становится болезненной…
Итак, я ушел из Саффолка, хоть они и сокрушались, и теперь у меня есть симпатичная сумма в тридцать тысяч фунтов, которую я собираюсь положить под двадцать пять процентов до конца года. Я переезжаю к Дебби, так что траты на жилье уменьшатся. Надеюсь, мы с тобой сможем остаться друзьями. Всегда буду думать о тебе с огромной симпатией и любовью.
Желаю удачи. Если кто и заслуживает постоянного места в университете, так это ты, Робин.
— Ах ты, сволочь! — выругалась вслух Робин, дочитав письмо. — Законченная сволочь.
Но «законченная» в данном случае — гипербола. В письме были слова, которые особенно ее задели, а были и такие, которые Робин сочла лживыми и оскорбительными. Короче, все перепуталось.
Тем временем Вик Уилкокс переживал тяжелые времена, холил и лелеял свою безответную любовь. В будние дни еще ничего, можно завалить себя работой. Он сильнее прежнего поднажал на рационализацию производства в «Принглс», безжалостно мучил сотрудников, председательствовал на бесконечных совещаниях, вдвое чаще заглядывал без предупреждения в цеха. Результат его давления можно было услышать, приоткрыв дверь в механический цех: все гремело и скрежетало вдвое громче. В литейном начали расчищать место для нового станка, и Вик воспользовался этим, чтобы организовать генеральную уборку. Под его личным руководством выбросили груды мусора, скопившиеся за много лет.
Но даже для Вика количество рабочих часов в сутках было ограничено. Много времени оставалось и на другие дела: дорога на завод и обратно, вечера и выходные в кругу семьи, а главное — бессонные предрассветные часы в темной спальне, когда он не мог не думать о Робин Пенроуз и их ночи любви (а Вик настаивал на том, что это была именно ночь любви). Нет смысла во всех подробностях приводить здесь его мысли. Они не отличались разнообразием и легко угадываются: смесь эротических фантазий и эротических воспоминаний, подсознательного осуществления желания и жалости к себе, к тому же в сопровождении цитат из Дженнифер Раш. Все это сделало Вика еще молчаливее, и он совсем отстранился от домашних дел. Его все время обвиняли в невнимательности. Он вымыл чашки, которые уже были чистыми и сухими. Он пошел в гараж за инструментом, а придя туда, забыл, за чем пришел. Как-то утром он проехал полпути до Вест-Уоллсбери, удивляясь, как мало на дорогах машин, а потом вспомнил, что сегодня воскресенье и ехать он должен за отцом. А однажды вечером поднялся наверх, чтобы переодеть брюки, механически снял с себя всю одежду и облачился в пижаму. И только позже, ложась спать, заметил свою оплошность. В эту минуту в комнату вошла Марджори и уставилась на него.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Собираюсь лечь пораньше, — нашелся Вик, откидывая покрывало.
— Но сейчас только половина девятого.