— … сегодня мы хороним нашего старого друга, добрейшей души и кристальной честности человека, раба божия Якова, коего в миру также называли Быком. Завтра на этом месте может оказаться любой из нас, и каждому следует к этому быть готовым…
Обитатели немецкой комнаты, которые знали и про замысел епископа, и про кукольный спектакль, и про убийство Каспара, растерянно переглянулись. За два дня было убито двое человек, посвященных в тайну, и третий недвусмысленно намекает, что это еще не конец.
Далее Патер кратко перечислил основные битвы, где покойный участвовал и не был побежден в честном бою. За шестьдесят лет жизни таковых было много, а на память Патер не жаловался. Многие монахи и не задумывались, как часто мир за последнее время сотрясали войны и какой процент из этих войн был выигран швейцарцами, в том числе при личном участии покойного. У большинства создалось впечатление, что по сумме подвигов монастырский повар заслуживал возведения в рыцарское достоинство и поединка с героем настоящего времени шевалье де Баярдом.
Незадолго до прибытия погребальной процессии Быка, на кладбище в немалом количестве пришли разбойники. И банда Кабана, и неаполитанцы Винса, и некоторые другие любопытные представители преступного мира. С вполне определенной целью — похоронить своих убитых, которые уже лежали в гробах в часовне и ожидали, пока будут готовы одиннадцать могил.
За лопату никто из пришедших не взялся. Наиболее нетерпеливые с недовольным видом прогуливались вдоль ряда свежих могил, поплевывали сквозь зубы и подгоняли копателей. Кто-то заметил, что аж целых три могильщика стоят у могилы для важных персон, опершись на лопаты и кирку, и ждут, пока заткнется священник. Другой разбойник заметил, что публика у той могилы сплошь мирная, ни одного рыцаря нет. Третий сделал вывод, что мужики подождут, а эти трое копателей пусть займутся делом. А то уже скоро и жрать пора.
Бандиты вразвалку подошли к погребальной процессии, ткнули одного из могильщиков в плечо и спросили, что за птицу тут хоронят и какого черта им этот мужик важнее, чем уважение братвы. Могильщик предложил послушать краткую биографию покойного, которую к этому времени Патер изложил примерно до середины.
Разбойники заинтересовались и подошли посмотреть, кто же там лежит в гробу.
— Смотри-ка, это тот самый, кто одиннадцать наших убил и двадцать шесть покалечил!
— Не рыцарь, не монах, а всего лишь швейцарец!
— И хоронят его как святого, в хорошей могиле, в дубовом гробу, в монашеской ризе и на подушке с кистями!
— А наши лежат в гробах, сколоченных на скорую руку, и пока им выкопают могилы, начинают уже пованивать!
— Я бы их тут всех разогнал и своего брата похоронил в этом гробу и в этой могиле!
— Пошли вон, засранцы! — шикнул на них старший певчий.
— Слышь, старик, ты чего? — ответил разбойник.
— Пошли отсюда! — повторил Горгонзола, положив руку на эфес.
— Бегом! — добавил Франческо Уццано, который единственный из присутствующих выглядел как боец.
Бандиты, как это для них по сей день характерно, не рискнули сразиться лицом к лицу даже трое против одного и отошли позвать всех остальных, коих сидело в тени часовни и скучало в окрестностях чуть не полсотни.
Патер вытер слезу и закончил речь.
— Спи спокойно, дорогой друг. Память о тебе будет вечно жить в наших сердцах.
Обычно, когда погибают герои, оставшимся в живых соратникам хочется не плакать, а сжать кулаки и злобно прошипеть 'не забудем, не простим'. Но едва начавшуюся торжественную паузу после вдохновенной речи Патера прервал чей-то всхлип.
— А какие у него получались маковые крендельки! — сквозь слезы выдавил из себя монастырский плотник.
— У него и свекла в меду была чудесная! — вспомнил еще кто-то.
— Гороховый суп с копченостями!
— Гусь в яблоках!
Гроб, щедро полив слезами, закрыли крышкой и на веревках, содрогаясь от рыданий, опустили в могилу. Сверху Франческо Уццано положил двуручный меч Быка, оставленный им в братстве. Могильщики бросили в яму первые лопаты земли.
— Это кто такие? — спросил Патер, глядя на приближающуюся толпу агрессивно настроенных мужчин, возглавляемую какой-то круглой свинообразной мордой.
— Разбойники. Говорят, ваш покойничек убил их братьев, — ответил один из могильщиков. Больше он ничего сказать не успел, потому что друзья потянули его за рукав и все трое бегом бросились в кусты.
Патер поплевал на руки, взялся за свой посох и вышел вперед. Рядом с ним встали Горгонзола, Уццано и трое его собратьев.
Монахи попятились. Паломники-немцы переглянулись.
— Сначала Каспар, потом Бык, теперь мы? — спросил студент-тиролец, — Ну я им так просто на дамся. Эх, сколько раз я дрался из-за девок, — добавил он, вытягивая из ножен за спиной чинкуэду — широкий итальянский меч.
— Мы сухопутных крыс всегда лупили, — сказал матрос-гамбуржец, доставая длинный нож.
— А мы моряков, — сказал его земляк, портной, ухватывая поудобнее брошенную могильщиками лопату.
— Да я с топором в руках родился, — сказал саксонец, помощник плотника, извлекая из-под полы маленький топорик для точных работ.
— Три года в городском ополчении, — сказал бондарь из Штирии, взявшись за вторую лопату.
— Пять лет в ландскнехтах, — пропыхтел пивовар из Мюнхена, вытаскивая из недозасыпанной могилы двуручный меч Быка.
— С Богом, — подвел итог молчаливый шорник из Шлезвига, поднимая с земли кирку.
— In nomine Domini! Пленных не брать! — закричал Патер и двинулся в атаку.
— За повара! За пирожки! За гуся! За луковый соус! — заорала его армия, ускоряя шаг.
Надо сказать, что средневековые люди при всем их искреннем стремлении к христианской добродетели умели как раздавать, так и держать удары. Кулаки были обычным аргументом, когда не хватало слов. Учителя лупили учеников, мастера подмастерьев, сержанты солдат, отцы сыновей, и так далее. Солдаты или разбойники в бытовой обстановке не имели над простыми трудящимися сколько-нибудь значимых преимуществ, поскольку солдатам тактику малых групп не преподавали, а для разбойников показателем мастерства было добывать свой хлеб с наименьшим усилием, к которому постоянная необходимость драться никак не относится.
Преступник по определению не способен ценить чью-то жизнь или какую-то цель выше своей жизни. Которую он, очевидно, тоже не ценит, что сжимает его систему ценностей до макового зернышка, в масштабе которого он уже не способен выстроить сколько-нибудь разумное мировоззрение. Поэтому сила духа у преступников отсутствует, и искать поддержку им не в чем, кроме кучи таких же духовно убогих людишек у себя за спиной. Это наблюдение подтверждается тем, что в реальном мире рост преступности никогда не бывает связан с действиями одного 'гения преступного мира', но всегда — с увеличением количества мелких преступников, каждый из которых сам по себе особой проблемы для общества не составляет.
Несмотря на трехкратное преимущество в численности и очевидное преимущество в вооружении, 'элита организованной преступности' была разбита наголову. Отряд Патера клином врубился в толпу и первый удар каждого нашел свою цель. Пройдя через неплотный строй врагов и разорвав их боевой порядок на две части, Патер мгновенно перестроил свою команду и обрушился во главе паломников на одну половину, показавшуюся более слабой, оставив марковых братьев прикрывать тыл.
Вторая атака разметала намеченную группу врагов чуть медленнее, чем первая. Эффекта врубания в толпу уже не было, и марковы братья с острыми мечами не стояли во главе клина. Но достаточно было положить пять-шесть человек, как остальные разбежались сами. Патер, не ввязываясь в преследование, развернул паломников и обрушился на оставшихся бандитов, которых уже не могли сдерживать фехтовальщики.
Первоначально возглавлял толпу бандитов Кабан. Он лег в числе первых, притворившись убитым и даже не получив сколько-нибудь заметных повреждений. Будь он пошустрее, смог бы вскочить и убежать, но он знал возможности своих ног и легких, поэтому лежал и не шевелился. За ним шли его люди, почти все участвовавшие в ночной битве, почти все раненые, невыспавшиеся, нетрезвые и голодные. Тринадцать здоровых, выспавшихся, трезвых и сытых мужиков положили их в два счета.