-Ох уж эти планы, - я пожала плечами и выплеснула кофе из кружки в раковину.
-Фанни, что с тобой?
Я смотрела в окно, прижав к губам кулак.
-Я не могу смириться с тем, что меня не было рядом с папой, когда он умирал. Это не дает мне покоя, и я никогда не прощу себе.
Уилл подошел сзади и обнял меня.
-Тише, Фанни, тише.
Его мобильный зазвонил в холле. Он инстинктивно дернулся на звонок. Я вскочила на ноги и закрыла ему путь.
-Нет, только не сейчас, Уилл. Никаких телефонов. Ничего.
Телефон умолк. Уилл обнял меня.
-Ты думаешь, я не понимаю, Фанни, но я... - он улыбался своей прежней любящей и нежной улыбкой, и боль моего сердца немного стихла.
Теперь, когда я получила свою долю заботы, я почувствовала в Уилле подавленное волнение и скрытую напряженность.
-О чем ты думаешь?
-Ни о чем.
-Лучше расскажи мне.
-О"кей. - Он отошел и снова сел. - Вчера в коридоре меня остановил Роберт. Он сказал, что следующая перестановка в Казначействе даст нам определенную возможность. Но, Фанни, я должен провести автомобильный налог. - Как это вовремя, я прижала руку ко рту, чтобы не рассмеяться. Я заметила, что моя рука дрожит. - И я должен буду поддержать правительство по вопросу о Национальном билле здравоохранения, хотя...
-Но, как министр, ты и должен поддержать правительство. В данном случае не имеет значения, что ты думаешь.
-Поддержка и лояльность - это разные вещи, - сказал он.
Раз или два мы с Элейн обсуждали власть. Что это такое? В чем она выражается? Как семья может сосуществовать с властью? Страшная сила, согласились мы. Бьет в череп, как ликер двойной крепости. Почти непреодолимым обольщением является придворная лесть, водитель с машиной, соблазн обмена идеалов на более питательные земные ценности. Идеалы не позволяют удобно разместиться за заднем сиденье в теплом салоне лимузина.
-Ну? - Его голос звучал не так уверенно. - Что ты думаешь?
Я изо всех сил попыталась собраться с мыслями.
-Не могли бы мы поговорить об этом позже?
Я оставила Уилла на кухне и прошла в кабинет. Отцовская перьевая ручка лежала на столе, где он в последний раз писал ею. Автоответчик мигал красной лампочкой. Я взяла книгу из стопки на подоконнике: "Рассуждение о величайших винах Бордо", и бросила ее обратно.
Я с такой силой сжала край портьеры, что пальцы онемели. Несколько лет назад я бы не поверила себе. Горе не было похоже на лезвие, пронзающее плоть. Нет, горе было тяжелым и скучным: оно сдавливало грудь, обессиливало, вызывало головную боль. Я боялась, что схожу с ума, потому что готова была поклясться: мой отец был сейчас в этой комнате. Я слышала его голос.
"После 1963-го, - говорил он, конечно, мы разговаривали о Бордо, - с его непрерывными дождями и эпидемией гнили никому не удалось произвести стоящее вино. Но затем пришел 1964-й, недостаточно оцененный после прошлогодних бедствий. Природа, забрав один год жизни винограда, теперь наградила нас прекрасными, богатыми и элегантными винами...".
Тихий шорох предупредил меня о появлении Уилла за спиной. Не оборачиваясь, я сказала:
-У нас слишком мало людей, к которым мы прирастаем клетка за клеткой, полностью их принимая. Слишком мало, чтобы терять или предавать их.
-Фанни, дорогая, мы должны проверить документы, - сказал он тихо.
Мы отложили большую часть, чтобы забрать с собой. Вместе мы отсортировали наиболее срочные счета и письма в одну стопку, а менее актуальные в другую. Наконец, мы добрались до конверта с надписью "Франческа".
-Я посмотрю это позже, - я положила на него руку.
Уилл приподнял бровь.
-Понимаю.
Уилл не был глуп. Он разделял со мной свои заботы и амбиции, но я не хотела делить с ним содержимое конверта, принадлежавшего моему отцу.
*
Я закрыла дверь, прежде чем распечатать конверт в уединении нашей спальни. Не знаю, чего я ожидала - может быть, юридических или финансовых инструкций - но, конечно, не детского рисунка домика с черепичной крышей, с большой дверью и ведущей к нему дорогой. Перед домом стояли три фигурки: Мужчина в шляпе с палками вместо рук и ног, женщина в красной юбке, а между ними ребенок с поднятыми вверх руками-палочками.
Я нарисовала это в детском саду. Эссе, написанное на разлинованной бумаге. "Анализ влияния Американской позиции изоляционизма 1930-х годов на европейскую внешнюю политику; не менее двух примеров". Оценка "С". Стихотворение, нацарапанное от руки на бледно-розовой бумаге: "Потоком огненных рубинов / стекает боль моя из жил. / Они наполнят углубленья / следов, когда ты уходил."
Я прижала пальцы к пылающим щекам. Стихотворение, пережиток неудачной любви, излеченной романом с Раулем, было невыразимо плохо, но мой отец сохранил его. Листая остальное содержимое папки, я обнаружила нашу с Уиллом свадебную фотографию, наше с отцом приглашение на обед дляChevalierduTastevin, бывшее когда-то пределом моих мечтаний, и фото лохматого младенца - шестимесячной Хлои. Глазами, полными слез, я пересматривала эти кусочки мозаики, осколки моего прошлого, тщательно собранные моим любящим отцом. Убирая их обратно в конверт, я заметила еще один сложенный лист бумаги. Это был эскиз, сделанный карандашом, явно непрофессиональный. Художник был решителен и нетерпелив, линии карандаша глубоко промяли бумагу. Но замысел был достаточно ясен. Это был план дома со внутренним двориком и лоджией в торце. Под эскизом стояли слова: "Il Fattoria. Valdel Fiertino".