Стены на кухне были побелены, но в некоторых местах и внизу побелка стерлась до штукатурки. Потолочные балки стали почти черными. С них свисали пучки сухих трав - маленькое подношение богу домашнего очага.
Я подтащила стул и сняла их - теперь кухня казалась почти голой. Сложив руки на груди, я отступила на шаг и подвела итоги. Странно, вырвавшись из бытовой карусели, я не желала ничего другого, как вооружиться инструментами и красками и приступить к ремонту этого опустевшего гнезда. Байрон написал: "Я обрел свободу с первым вздохом", и я считала, что он говорит вздор. Тем не менее, именно с первым вздохом в меня проникла любовь к этому месту. Я хотела бы наполнить кухню сиянием белых и желтых красок, мерцанием отбеленной столешницы под зеленью трав, свисающих с балок над белыми и синими тарелками на чистых полках.
Здесь обязательно найдется место, чтобы в холодный зимний вечер приготовить грибной ризотто по рецепту Бенедетты, и потом съесть его с маслом и пармезаном. В жаркие вечера, когда солнце сползает к горизонту, а воздух густеет от ароматов трав и цветов, можно будет зажарить курицу с лимоном и гарниром из свежего базилика, чтобы съесть ее на лоджии. Я даже знала, где найдет себе место вышитая бисером салфетка миссис Скотт - под кувшином свежего лимонада.
Наверху я бы застлала кровати толстыми старыми простынями, отполировала половицы воском и положила в шкафы пакетики с лавандой, как, должно быть, делали женщины этого дома, когда Casa Rosa был пристанищем большой семьи.
Конечно, весной ставни не открывались, а в огороде позади дома высаживали мангольд, шпинат и картофель. В холодные дни гостиная с высокими окнами нагревалась огнем в очаге, но, думаю, семья не отказалась бы от несентиментального центрального отопления.
Я бы вымыла и отполировала до блеска каждую комнату в Casa Rosa. Каждая стала бы хранилищем для особых вещей - книг, картин, старой мебели. У каждой было бы свое особое предназначение, свой запах. В каждой комнате было бы свое окно, открывающее свой особенный вид на окружающий пейзаж.
Лоджия проходила вдоль заднего торца дома, и деревянная колоннада под ней создавала затененное пространство, где можно было бы сидеть весь день. Я принесла туда плетеное кресло и уселась в него. Казалось, ничего здесь не менялось в течение столетий, единственным знаком времени было большое здание фабрики оливкового масла на окраине деревни и бетонная дорога, теряющаяся за дальним холмом.
Струйка пота пробежала от лопаток к пояснице. Муравей забрался ко мне на палец. Теплый воздух колыхался над дорогой, над виноградными лозами на склонах. Я чувствовала, как тепло растворяет мои кости, наполняет вены, пронизывает меня насквозь. Я подняла палец, щелкнула им по ручке кресла и сказала себе, что это единственное движение, которое я сегодня сделаю.
Забуду, что я была собранной и организованной, забуду, что моя жизнь была подчинена расписанию. Вычеркну из памяти коричневый кожаный ежедневник, списки, запас полуфабрикатов в морозилке, информационные листки для подготовки к званым обедам. Кем была сейчас эта женщина, от которой пахло солнцем и немного потом? Со шлейфом вчерашних обязательств, из которых я выходила, как из старой кожи, еще скорбящая по умершему отцу, но уже полная жадного любопытства и нетерпения.
*
Домик Бенедетты вместе с десятком таких же жался на склоне над мостом в южной части Фиертино. Здесь не было сада, только прямоугольный участок с несколькими грядками помидоров, подвязанных к бамбуковым колышкам, пара оливковых деревьев и пластиковый бак для хранения топлива. Дом Бенедетты стоял на месте старой школы, разрушенной, как и многие здания в деревне, при бомбардировке во время войны, когда союзники наступали на немцев с севера.
Она познакомила меня с сестрой своего покойного мужа, крупной женщиной много старше ее со вставными зубами и фиолетовыми волосами. Ее брат, Сильвио, тоже был здесь, он сидел в углу, неотрывно глядя на меня с любопытством, на которое невозможно было обижаться.
У синьоры Бретто был очень сильный акцент, и я изо всех сил вслушивалась в ее слова. Но думаю, я поняла ее правильно:
-Твоя бабушка была очень красивой. И очень храброй. Она работала в поле даже под грохот пушек, чтобы собрать урожай, даже когда никто больше не решался выходить.
-Моя бабушка так работала? Отец никогда не рассказывал об этом.
-Он был всего лишь маленьким мальчиком. Он не должен был знать всего. Мы многое скрывали от наших детей.
Моя бабушка. Вела по пашне волов, обходя мины, и бежала в укрытие, когда работать под обстрелом становилось невозможно.
-Tengofamiglia, - пробормотала я молчаливой тени моего отца.