Я просыпаюсь, и она не первое, о чем я думаю, – рядом ли она и когда я ее увижу, когда снова смогу обнять. Я просыпаюсь и думаю о работе, новой девушке или даже о моей семье, о маме, о том, как она справляется после недавней смерти моего отца.
Могу услышать «нашу» песню по радио – и не переключать волну. Могу увидеть под заголовком статьи ее имя – и не чувствую, как кто-то большой и злой топчет мое сердце. Могу пойти в закусочную «Тик-Ток», куда мы обычно ходили поздно вечером за омлетом и картошкой фри, сидели бок о бок в кабинке и глупо улыбались друг другу. Я могу сидеть в той же кабинке и не вспоминать, как она сначала усаживалась напротив меня, а потом вставала и плюхалась рядом.
– Я просто хочу пообщаться, – говорила она каждый раз. – Вот иду к тебе в гости. Привет, сосед! – говорила она и целовала меня до тех пор, пока официантка с высоким блондинистым начесом и кофейником в каждой руке не останавливалась и не качала головой.
Я вернул себе «Тик-Ток». Когда-то он был наш, а теперь снова мой. Он прямо по дороге с работы, и мне нравится омлет со шпинатом и фетой, и я даже иногда могу его заказать и не вспоминать, как она показывала зубы на парковке, требуя посмотреть, не застрял ли у нее шпинат.
Меня всегда больно цепляют подобные мелочи.
Подметая вчера вечером – должна была прийти моя новая девушка, и мне хотелось, чтобы дома был порядок, – я нашел гранулу собачьего корма, застрявшую между плитками.
Я, конечно же, вернул очевидные вещи: одежду, украшения, а остальное выбросил. Ее письма сложены в коробку в шкафу, фотографии отправились в изгнание в подвал. Но как быть готовым к тому, что крошечная гранула корма ее собаки каким-то чудом переживет несколько месяцев незамеченной, а потом вдруг – оп – и появится в совке и снова пошатнет равновесие? Как такое пережить?
У каждого своя история, говорит моя девушка, пытаясь меня успокоить. У каждого свой багаж, каждый носит с собой частичку прошлого. Она воспитательница в детском саду, студентка социологии, профессиональный эмпат; она знает, что нужно говорить. Но я прихожу в ярость, когда обнаруживаю вишневую гигиеническую помаду К. в бардачке, одинокую голубую варежку в кармане моего зимнего пальто. А еще я прихожу в ярость из-за вещей, которые не могу найти: майку тай-дай и футболку с Сыроназавром Рексом, которую я получил за отправку трех корешков в «Крафт макарони энд чиз». Потому что я знаю – они у нее, и я никогда их не верну. Я думаю, что, когда отношения заканчиваются, должен случаться День амнистии вещей. Не сразу, когда вы оба еще кипите, сломленные, измученные и, вероятно, склонные к опрометчивому сексу. Но в некотором будущем, когда вы все еще можете общаться цивилизованно и до того, как превратите бывшую любовь в простые воспоминания.
«Превратите бывшую любовь в простые воспоминания».
Так вот что он делает, печально подумала я. Есть только маленький нюанс. Ладно превращать бывшую, а вот ребенка – в ничего не значащую помеху, о которой даже не стоит беспокоиться?! Что он там писал про ярость? Вот где ярость. Опрометчивый секс, ты смотри! А как насчет последствий этой маленькой оплошности?!
А пока что я вызвал клининг. Полы, сказал я, показывая им гранулу и бормоча мрачные предсказания о жуках, мышах и других разнообразных паразитах. Но на самом деле меня преследуют воспоминания.
Я больше ее не люблю. Но это не значит, что мне не больно.
Уф! Я откинулась на мягкое, обтянутое кожей сиденье повышенной комфортности и закрыла глаза, чувствуя такую острейшую, сильнейшую смесь печали и ярости – и внезапной всепоглощающей надежды, – что на миг мне показалось, будто меня сейчас стошнит. Брюс написал это три месяца назад. Именно столько времени журналы готовили материал в печать. Видел ли он мое письмо? Знал ли он, что я беременна? И что он чувствовал сейчас?
– Он все еще по мне скучает, – пробормотала я, положив руку на живот.
Так значит ли это, что надежда все еще есть? На минуту я подумала, что, может, я отправлю-таки ему эту футболку с Сыроназавром Рексом в знак… в качестве предложения мира. Потом я вспомнила последнее, что я отправила ему по почте, а это известие, что у меня будет его ребенок, а он даже не потрудился снять трубку и спросить, как я себя чувствую.
– Он меня больше не любит, – напомнила я себе.
И мне стало интересно, что чувствовала Э., читая эту статью? Воспитательница в детском саду с ее милыми разговорами о багаже и маленькими мягкими ручками. Задавалась ли вопросом, почему он писал обо мне спустя столько времени? Ее интересовало, почему ему все еще не плевать? А ему не плевать, или я просто выдавала желаемое за действительное? А если бы я позвонила, что он бы мне сказал?