– Она весит почти два килограмма.
– Малышка, – прошептала я и постучала по стеклу пальцами, выбивая мягкий ритм. Она лежала неподвижно, но когда я постучала, она замахала ручками. Я представила, что она машет мне.
– Привет, малышка.
Медсестра внимательно наблюдала за мной.
– Вы в порядке?
– Ей нужна шапочка получше, – сообщила я.
От горя у меня перехватило горло, по лицу текли слезы, но я не ревела. Это больше походило на протечку. Как будто я была так переполнена печалью и странной, обреченной надеждой, что ей некуда было деваться, кроме как вытекать слезами.
– Дома, в ее комнате с желтыми стенами и кроваткой, в верхнем ящике комода лежит много детских шапочек. У моей мамы есть ключи…
Медсестра наклонилась ко мне:
– Нужно вас отвезти обратно.
– Пожалуйста, убедите их надеть ей шапочку получше, – повторила я.
Глупо, упрямо. Малышке нужен был не модный головной убор, ей нужно было чудо, даже я это понимала.
Медсестра наклонилась еще ниже.
– Скажите, как ее зовут? – попросила она.
И впрямь, к краю бокса был прикреплен листочек с надписью: «Новорожденная девочка, Шапиро».
Я открыла рот, не представляя, что сказать, но когда прозвучало имя, я тут же поняла, насколько оно правильное.
– Джой, – сказала я. – Ее зовут Джой.
Когда я вернулась в свою палату, там была Макси. У двери переминалось четверо волонтеров, их лица походили на цветы или воздушные шарики, плотно прижатые друг к другу. Макси задернула белую занавеску вокруг моей кровати, оставив их за бортом. Она была одета более чем скромно, в черные джинсы, кроссовки и толстовку с капюшоном. В руках у девушки была охапка роз, нелепая гирлянда, которую можно было бы повесить на шею призовой лошади. Или положить поперек гроба, мрачно подумала я.
– Я приехала, как только узнала, – сказала Макси, лицо у нее вытянулось от усталости. – Твоя мама и сестра снаружи. Врачи будут пускать к тебе только по одному.
Она сидела рядом, держа мою руку. Ту, от которой тянулась трубка капельницы. Ее не волновало, что я не смотрела на нее, не сжимала ее руку в ответ.
– Бедная моя Кэнни, – прошептала Макси. – Ты видела малышку?
Я кивнула, утирая мокрые дорожки со щек.
– Она очень маленькая, – выдавила я и всхлипнула.
Макси поморщилась от беспомощности и сожаления о собственном бессилии.
– Брюс объявился, – сообщила я, плача.
– Надеюсь, ты послала его к черту, – отозвалась Макси.
– Что-то в этом роде. – Я утерла лицо свободной рукой, отчаянно жалея, что у меня нет салфеток. – Отвратительно, – захлюпала я. – Просто жалко и отвратительно.
Макси склонилась ближе, обхватив мою голову.
– Ох, Кэнни, – грустно протянула она.
Я закрыла глаза. Мне больше не о чем было спрашивать, больше нечего сказать.
После ухода Макси я немного поспала, свернувшись калачиком на боку. Если мне и снились какие-то сны, я их не запомнила. А когда я проснулась, в дверях стоял Брюс.
Моргнув, я уставилась на него.
– Я могу что-нибудь сделать? – спросил Брюс.
Я продолжала молча на него смотреть.
– Кэнни? – тревожно спросил он.
– Подойди ближе, – поманила я. – Я не кусаюсь. И не толкаюсь, – мстительно добавила я.
Брюс приблизился к моей кровати. Он выглядел бледным и дерганым, словно ему было неуютно в своей собственной коже, а может, просто от неудачи снова оказаться рядом со мной. Я видела россыпь угрей у него на носу, могла сказать по позе, по тому, как он держит руки в карманах, как не отрывает взгляда от линолеума на полу, что присутствие здесь его просто убивало. О, как бы он хотел оказаться где угодно, только не здесь. Хорошо, подумала я, ощущая закипавшую в груди ярость, просто отлично. Пусть ему будет больно.
Брюс пристроился на стуле рядом с кроватью, бросая на меня короткие быстрые взгляды – дренажные трубки, змеящиеся из-под моей простыни, сумка для внутривенного вливания, висящая рядом со мной. Надеюсь, его от этого затошнило. Надеюсь, он испугался.
– Я могу точно сказать тебе, сколько дней мы не разговаривали, – начала тихо я.
Брюс зажмурился.
– Могу точно сказать, как выглядит твоя спальня, то, что ты говорил, когда мы последний раз были вместе.
Он схватился за меня вслепую.
– Кэнни, пожалуйста…
– «Пожалуйста. Мне очень жаль». Слова, за которые, как я когда-то думала, я готова отдать все.
Брюс заплакал:
– Я никогда не хотел… никогда не хотел, чтобы это случилось.
Я взглянула на него. Я не чувствовала ни любви, ни ненависти. Ничего, кроме глубокой усталости. Как будто мне внезапно исполнилось сто лет, и в ту же секунду я осознала, что мне придется прожить еще сто, повсюду нося с собой горе, словно мешок, набитый камнями.