– И что это значит? – спросил Брюс, все продолжая плакать.
К своей чести, нашлась я быстро.
– Что я хочу тебя поддержать… и помочь всем, чем сумею.
– Просто приходи завтра, – вяло проговорил Брюс. – Это все, что пока можно сделать.
Но что-то своенравное во мне не отступило.
– Я тебя люблю, – повторила я и умолкла, давая словам повиснуть в тишине между нами.
Брюс вздохнул. Он понимал, что мне нужно, но не хотел или не мог дать мне желаемое.
– Мне пора бежать, – произнес он. – Прости, Кэнни.
Часть вторая
Я под другим углом
5
Если задуматься, на похоронах Бернарда Губермана я все же могла чувствовать себя и хуже. Например, если бы это я убила его своими руками.
Служба началась в два часа. Я приехала заранее, но на парковке уже не было мест, и автомобили занимали всю подъездную аллею до самого шоссе. Я наконец нашла свободный клочок на другой стороне улицы, перебежала четыре полосы и нырнула прямиком в гущу друзей Брюса. Они стояли у входа, все в костюмах, которые если и надевали, то разве что на собеседования, сунув руки в карманы, тихонько переговариваясь, глядя себе под ноги. А день-то выдался ослепительно солнечный – в такой нужно любоваться осенней листвой, покупать яблочный сидр, греться у огня. А не вот это все.
– Привет, Кэнни, – негромко поздоровался Джордж.
– Как он? – спросила я.
Джордж пожал плечами:
– Он внутри.
Брюс и правда сидел в маленьком вестибюле, с бутылкой воды в левой руке и носовым платком в правой. В том же синем костюме, который надевал на Йом-кипур, когда мы сидели бок о бок в храме, – все еще слишком узком, со все еще слишком коротким галстуком, и в кроссовках, которые сам разрисовал звездами и завитушками во время особенно скучной лекции.
Стоило мне его увидеть, как в тот же миг наше недавнее прошлое перестало существовать: мое решение отдохнуть друг от друга, его решение рассказать о моем теле в журнале. Словно ничего не осталось, только наша близость – и его боль. Над Брюсом, положив руку ему на плечо, стояла его мать. Везде были люди. Все плакали.
Я подошла к Брюсу, опустилась на колени, обняла его.
– Спасибо, что пришла, – проговорил он с прохладцей, церемонно.
Я поцеловала его в колючую от трехдневной щетины щеку. Брюс как будто ничего не заметил. Его мать меня обняла, и в ее словах прозвучало куда больше теплоты.
– Кэнни, – шепнула она, – я рада, что ты здесь.
Я знала, что будет плохо. Знала, что буду чувствовать себя там просто ужасно, даже с поправкой на расставание на парковке, но не имела ни малейшего представления, что все так выйдет.
Но было не просто плохо. Меня изводила сущая агония. Когда раввин, которого я несколько раз встречала во время ужина в доме Брюса, рассказывал, как Бернард Леонард Губерман жил ради жены и сына. Как водил Одри по магазинам игрушек, хотя у них еще не было внуков. «Готовиться надо заранее», – повторял он. Вот тут-то мои нервы и сдали. Это ведь я должна была подарить им этих самых внуков, и как бы эти дети его любили, и сколько бы счастья мне принесла эта любовь.
И я сидела на деревянной скамье в похоронном бюро, в восьми рядах от Брюса, который должен был стать моим мужем, и думала, что мне хочется лишь одного – быть рядом с ним, и что никогда прежде я не чувствовала между нами такой пропасти.
– Он тебя очень любил, – прошептала мне тетушка Брюса, Барбара, когда мы мыли руки.
Машины, припаркованные в два ряда в глухом переулке, заполонили весь квартал, их было столько, что на время похорон около кладбища пришлось выставить полицейского. Отец Брюса был не последним человеком в общине и принимал множество пациентов как дерматолог. Судя по толпе, проводить его в последний путь стеклись все евреи и подростки с кожными заболеваниями.
– Он был замечательным человеком, – отозвалась я.
Барбара странно на меня покосилась.
– Был?
И тут я поняла, что она имеет в виду Брюса, который вполне себе жив. Барбара сцапала мой локоть бордовыми ноготками и увлекла в безупречно чистую, пахнущую кондиционером для белья прачечную комнату.
– Я знаю, что вы с Брюсом расстались. Все потому, что он не позвал тебя замуж?
– Нет, – ответила я. – Потому что… наверное, я все сильнее чувствовала, что мы друг другу не подходим.
Барбара как будто и не слышала.
– Одри всегда мне говорила, как Берни хотел, чтобы ты стала частью семьи. Твердил, мол, если Кэнни захочет кольцо, она его сразу получит.
О боже. К глазам подступили слезы. Снова. Я плакала во время службы, когда Брюс стоял у бимы и рассказывал, как отец учил его играть в бейсбол и водить машину, и на кладбище, когда Одри рыдала над могилой и повторяла: «Это нечестно… нечесто…»