– Испечем печенье, – продолжала уговаривать мать. – Погуляем. Покатаемся на велосипеде. Может, съездим на денек в Нью-Йорк…
– Разумеется, с Таней.
Мама вздохнула.
– Кэнни, – сказала она, – знаю, что Таня тебе не нравится, но она моя спутница… Ты не можешь хотя бы попытаться быть милой?
Я подумала:
– Нет. Прости.
– Мы можем провести время только вдвоем, если ты и правда так хочешь.
– Посмотрим, – уклонилась я от прямого ответа. – У меня куча дел. И надо съездить в Нью-Йорк в следующие выходные. Я тебе говорила? У меня интервью с Макси Райдер.
– Правда? О-о, как она шикарна в том шотландском фильме.
– Передам ей твои слова.
– И послушай, Кэнни. Не звони ему больше. Просто дай ему немного времени.
Разумеется, я знала, что мать права. Во-первых, я не идиотка, а во‐вторых, я слышала это от Саманты и от всех до единого друзей и приятелей, которые хотя бы мимолетно знакомы с ситуацией, и, вероятно, услышала бы и от Нифкина, если бы только он умел говорить.
Но почему-то не могла остановиться. Я превратилась в человека, которого в другой жизни сама бы пожалела – того, кто ищет знаки, закономерности, перебирает каждое слово в разговоре в поисках скрытых значений, тайных сигналов, подтекста, который бы говорил: «Да, я тебя люблю, ну конечно, я все еще тебя люблю».
– Я бы хотела тебя увидеть, – застенчиво сказала я ему во время нашего пятиминутного телефонного разговора номер два.
Брюс вздохнул.
– Думаю, с этим стоит подождать, – ответил он. – Я просто не хочу снова нырять в омут.
– Но мы же как-нибудь увидимся? – издала я тоненький писк, совершенно не похожий на мой обычный голос, и Брюс опять вздохнул.
– Я не знаю, Кэнни, – сказал он, – я просто не знаю.
Но «я не знаю» не равно «нет», рассуждала я, и как только у меня появится шанс быть с ним, сказать, как мне жаль, показать, как много я могла ему дать, как сильно я хотела к нему вернуться… Что ж, тогда-то он и примет меня обратно. Конечно, он так и сделает. Разве не он первым сказал «я тебя люблю» три года назад, когда мы обнимали друг друга в моей постели? И разве не он был тем, кто всегда говорил о браке, всегда останавливался на прогулках, чтобы полюбоваться детьми, всегда вел меня к витринам ювелирных магазинов, когда мы шли по Сансом-стрит, целовал мой безымянный палец и говорил, что мы всегда будем вместе?
Это неизбежно, пыталась я убедить себя. Просто вопрос времени.
– Хотела тебя кое о чем спросить, – начала я.
Энди, кулинарный критик, поправил очки на носу и пробормотал в рукав:
– Стены выкрашены в бледно-зеленый цвет, с позолотой на лепнине. Очень по-французски.
– Как будто ты внутри яйца Фаберже, – ввернула я, оглядываясь.
– Как будто ты внутри яйца Фаберже, – повторил Энди и с тихим щелчком выключил диктофон, который прятал в кармане.
– Объясни мужчин, – попросила я.
– Можно сначала ознакомиться с меню? – парировал Энди.
Это была наша стандартная схема: сначала еда, потом мои вопросы о мужчинах и семейной жизни. Сегодня для возможного обзора наш выбор пал на французскую блинную.
Энди вчитался в меню.
– Меня интересует паштет, эскарго, овощи с грушей и теплой горгонзолой, а для начала грибы в слоеном тесте, – проинструктировал он. – Можешь взять любой вид блинчиков на основное, только не простой сыр.
– Эллен? – догадалась я.
Энди кивнул. По величайшей иронии жизни, жена Энди, Эллен, совершенно не обладала тягой к каким бы то ни было вкусовым впечатлениям. Она избегала соусов, специй, большинства национальных кухонь и постоянно хмурилась над меню, отчаянно просматривая их в поисках чего-то попроще, вроде запеченной куриной грудки с картофельным пюре, не приправленным трюфелями, чесноком и вообще чем бы то ни было. Ее идеальный вечер, как она однажды сказала мне, состоял из взятых напрокат фильмов и покупных вафель «с сиропом, в котором нет абсолютно ничего кленового». Энди ее обожал… даже когда она портила ему дегустацию, заказывая очередной салат «Цезарь» или простой кусок рыбы.
Наш официант неторопливо подошел, чтобы наполнить стаканы водой.
– Есть вопросы? – протянул он.
Судя по небрежным манерам и синей краске под ногтями, он был официантом днем, художником ночью. Он казался чрезвычайно, в высшей степени, непоколебимо равнодушным. Обрати внимание, пыталась я внушить ему телепатически. Похоже, не сработало.
Я заказала эскарго и блинчик с креветками, помидорами и шпинатом в сливках. Энди взял паштет, салат и блинчик с лесными грибами, козьим сыром и поджаренным миндалем. И ко всему этому мы оба добавили по бокалу белого вина.