– Больная, – вынес вердикт Джош.
– Незрелая, – сказала Люси.
– Я не понимаю, – качала головой я. – Когда над тобой так трясутся, может, это и приятно… где-то с неделю, а потом хватит. В чем загвоздка? Где эмоциональный подъем? И вообще, о чем они разговаривают?
– Ни о чем, – отозвалась Люси.
Мы втроем приехали домой на Хануку и теперь сидели в гостиной. Гости разошлись по домам, мать с Таней легли спать. Мы рассматривали свои подарки от Тани. Мне достался шарф радужной расцветки («Можешь надеть его на прайд-парад», – предложила Таня). Джошу перепали варежки в тех же цветах, а Люси – странный на вид моток пряжи, который, как объяснила «рукодельница», был муфтой.
– Это чтобы руки держать в тепле, – пророкотала Таня, но мы с Люси уже хохотали, а Джош шепотом спросил, можно ли эту штуку бросить в бассейн и устроить летнюю подводную охоту.
Нифкин, которого одарили крохотным радужным свитерком, расположился на моих коленях и спал одним глазом, готовый броситься наверх при первом же появлении злобных кошек. Джош устроился на диване, подбирая на гитаре что-то похожее на песню из заставки сериала «Беверли-Хиллз».
– На самом деле, – сказала Люси, – они вообще не разговаривают.
– Ну а о чем им разговаривать? – спросила я. – В смысле, вот мама образованная… она путешествовала…
– Таня зажимает маме рот рукой, когда по телику начинается викторина, – мрачно добавил Джош и переключился на другую мелодию.
– Фу! – скривилась я.
– Ага, – кивнула Люси. – Мол, мама выкрикивает ответы, а это некрасиво.
– Да небось сама ни одного не знает, вот и бесится, – фыркнул Джош.
– Знаете, – протянула Люси, – лесбийские штуки – обычное дело. Все было бы в порядке, если б…
– Если бы это была другая женщина, – закончила за сестру я и мысленно нарисовала образ более подходящей однополой любви.
Скажем, роскошную даму-профессора киноведения из Пенсильванского университета, с короткой стрижкой-пикси и вычурными украшениями из янтаря, которая познакомила бы нас с интересными независимыми режиссерами и отвезла бы маму в Канны. А вместо этого мать влюбилась в Таню, у которой ни начитанности, ни роскошности, ни кусочка янтаря и чей вкус в кино ограничивался поздними сериалами Джерри Брукхаймера.
– Так в чем соль? – спросила я. – В чем привлекательность? Она не красивая…
– Это точно, – поддакнула Люси, картинно содрогнувшись.
– И не умная… и не забавная… и не интересная…
Мы посидели молча, пока нас не осенило, в чем может быть привлекательность Тани.
– Держу пари, у нее язык как у кита, – заявила Люси, а Джош изобразил рвотные позывы.
Я закатила глаза, чувствуя подкатывающий к горлу комок.
– Как у муравьеда! – продолжала Люси.
– Люси, прекрати! – громко сказала я. Нифкин, проснувшись, зарычал. – К тому же на одном сексе далеко не уедешь.
– Тебе-то откуда знать? – спросила Люси.
– Поверь мне, – отозвалась я. – Маме станет скучно.
Мы еще посидели молча. Каждый обдумывал сказанное.
– Похоже, теперь ей нет до нас дела, – выпалил Джош.
– Неправда, – возразила я.
Но я не была в этом уверена. До Тани мама любила проводить время вместе с нами. Она навещала меня в Филадельфии, а Джоша в Нью-Йорке. Она готовила, когда мы съезжались домой, звонила несколько раз в неделю, занималась своими литературными клубами и лекционными группами, встречалась с многочисленными друзьями.
– Все, что ее волнует, – это Таня, – с горечью сказала Люси.
И я не нашла чем возразить. Нет, мама нам звонила, но не так часто. Не навещала меня уже несколько месяцев. Ее дни, не говоря уже о ночах, были заполнены Таней. Велосипедные поездки, чайные церемонии, Ритуал Исцеления, который длился все выходные и который Таня преподнесла моей маме в качестве подарка на три месяца их отношений – они жгли шалфей и молились богине Луны.
– Это ненадолго, – повторяла я с большей убежденностью, чем чувствовала на самом деле. – Это просто увлечение.
– А если нет? – спросила Люси. – Что, если это настоящая любовь?
– Нет, не она, – уперлась я.
Но про себя подумала, что так оно, может, и есть. И тогда мы все обречены терпеть это ужасное, бестактное, истеричное существо до конца своих дней. Или, по крайней мере, до конца дней нашей матери. А после…
– Только представьте похороны, – рассуждала я. – Господи, я так и слышу ее голос…
Я изобразила хриплое рычание Тани: