— Томас Манн есть, в десяти томах, коричневый, — сказала я, вытирая слезы. — Почему вы спрашиваете?
— У меня есть друг. Это вы понимаете? — агрессивно сказала женщина, и пудель тявкнул.
Я кивнула.
— Долго никого не было, три месяца, и вот появился… понимаете?
Я кивнула. Три месяца для нее долго?
— А сейчас самоизоляция, и он пришел ко мне. Что мы с ним будем делать? Нужно же о чем-то разговаривать, а не только… понимаете?
Я кивнула. Сегодня особенный день: сегодня все говорят, что секс не главное.
— Он увлекается Манном, мне нужно, чтобы нам было о чем говорить, понимаете? «Буквоед» закрыт, сегодня всё закрыли, магазины, рестораны, всё. Улица пустая, всё вымерло. Где мне взять Манна? А у вас, соседи сказали, — книги.
Наконец-то я поняла. Конечно, я могу отдать ей Томаса Манна.
— Вы прочитайте «Будденброки», это классический роман о семье, вам будет интересно. А вот «Иосиф и его братья» — довольно сложное произведение… Погодите, а может быть, ваш друг читает Генриха Манна? «Молодые годы короля Генриха IV» или «Зрелые годы…»? Генрих Манн тоже есть, светло-серый, в восьми томах. Очень интересно, про королей, не оторветесь…
— Я подсмотрю, какой Манн, и зайду. Вы молодец, ничего не работает, а вы открыты…
Что она имела в виду? Что все боятся вируса и не открывают двери, а я открыла, или что я открыта к людям и готова отдать ей любого Манна, которого она пожелает?
Я услышала звук разбивающейся тарелки.
— Кто приходил? — по-хозяйски спросил Маратик, собирая осколки.
Уронил гренки на пол! Наврал, что он официант? Хотя я своими глазами видела его в «Фартуке» в переднике и с подносом.
— За каким-нибудь Манном… Томасом или Генрихом.
Мы посмотрели новости: в городе объявлен режим самоизоляции. Все закрыто. «Фартук» закрыт, Маратику не нужно на работу.
Маратик улыбнулся:
— Отличный режим: никто не работает, все едят. Мне нравится.
Неужели он не чувствует, как это страшно: улица Рубинштейна пустая, как будто война, комендантский час… В пьесе «Мой бедный Марат»: блокада, темень, бомбежки, страх, девочка Лика одна в полуразрушенной квартире на Фонтанке.
— Как в пьесе «Мой бедный Марат»: блокада, темень, бомбежки, страх, девочка Лика одна в полуразрушенной квартире на Фонтанке, к ней приходит Марат, и дальше они уже вместе… Это совсем рядом было, может, в соседнем доме, — сказал Маратик.
Если бы в окно постучали, я бы выглянула, а там — обезьяны или пришельцы, я бы меньше удивилась. Маратик дословно повторил то, что я произнесла про себя. Он что, читает мои мысли?
— Ты здесь одна? Страшно, когда стреляют? Дом разрушенный… — процитировал Маратик и пояснил: — Я два раза видел спектакль «Мой бедный Марат», один раз в ТЮЗе, другой в Комиссаржевке. …Возьмешь к себе бедного Маратика? Можно я самоизолируюсь у тебя? Если тебя смущает, что ты ничего обо мне не знаешь, то ведь и я ничего о тебе не знаю.
Я иногда обращаю внимание на маленьких детей, как они знакомятся на пляже или в песочнице: скажут, как зовут и сколько лет, и начинают играть. Мы с Маратиком быстро, как дети в песочнице, рассказали о себе. Я — 23 года, окончила английское отделение филфака Герцена, учусь в магистратуре, переводчик с английского и финского, финский учила в финской школе на Большой Конюшенной. Маратик — 25 лет, официант в «Фартуке», у Маратика однокомнатная квартира в Купчине, где, кроме Маратика, живут его жена, ребенок и друг жены, Маратик спит с ребенком на кухне.
Я честно рассказала, а Маратик соврал! Нет у него никакой кухни в Купчине, жены, друга жены и ребенка.
— Я не врал, а придумал образ. …Вот тебе несколько вариантов на выбор: я сломлен несчастной любовью, за мной гонятся кредиторы, я совершил преступление и скрываюсь от правосудия… Выбирай, какого меня ты хочешь. …Ладно, я скажу правду: в принципе у меня все прекрасно, но в данном случае кое-что может сложиться не так прекрасно или даже плохо. Я тут нечаянно много проиграл в покер, и теперь они требуют вернуть долг… Но я все понял, я изменился. Прежний Маратик не мог выбраться из порочного круга, прежний Маратик во многих аспектах застрял в детских комплексах. А теперь я… изменился.
Ага, понятно. Игрок. О «прежнем Маратике» говорит как о постороннем человеке. У него требуют долг, могут прийти за ним сюда, этого мне только не хватало. На всякий случай я показала лицом, что не хочу ничего знать о его карточных долгах.
— Мы подходим друг другу: тебе страшно, мне тоже страшно, — убеждал Маратик. — У нас с тобой уникальные отношения: я тебя люблю без сексуального подтекста, я полюбил тебя за то, что ты громко поешь, я люблю тебя, твою сущность.