И больше рисков для нас?!
— При всём уважении к моей дорогой коллеги, — спокойно произношу я, глядя в серьёзные синие глаза. — Я не могу согласиться на это. Слишком большая нагрузка на одно отделение. Тем более вы планируете совместить серьёзные заболевания с совершенно незначительными. Кто в итоге будет за это нести ответственность? — вопрошаю я своего начальника. — Инесса Плошкина? Не думаю, Игорь Олегович, — встаю я со своего места, и мои глаза оказываются как раз напротив его шеи.
Чёрт, мне приходится задирать голову.
Как маленькой девочки перед учителем.
Это нехорошо.
Унизительно.
Но я всё-таки заканчиваю свою речь:
— Ответственность будете всегда и за всё нести вы, как главный врач клиники. Поэтому вы должны спрашивать не меня, а прежде всего, себя, готовы ли вы её взять.
И я выхожу из комнаты.
Мне надо отдышаться.
Чтобы пережить это унижение.
Может быть, мне стоит уволиться? — мелькает у меня шальная мысль.
Или уйти к конкурентами?
Но нет, это не вариант… Мне надо подумать…
2
Захожу в палату к своей любимой пациентке Ире. Я ведь веду её почти всю беременность, и прекрасно помню, как к нам в клинику примерно год назад пришла совершенно замотанная несчастная женщина.
Я помню, что меня испугало её лицо, не лицо, а какой-то измятый платок, и чёрные провалы вместо глаз. Лицо женщины, утратившей всякую надежду…
И всё у неё было в порядке: отличный бизнес, который приносил ей огромный доход, квартира в центре города и огромная вилла на море, шикарное авто с собственным шофёром и дорогущие шмотки, но жизнь её была пуста.
И да, у неё был молодой сногсшибательный любовник, который делал для неё всё. Кроме одного.
Потому что это ей не смог дать ни один мужчина.
Кроме моего босса.
— Сколько себя помню, я всегда хотела быть мамой, — сказала она тогда, грустно улыбаясь и теребя тонкими нервными пальцами свою итальянскую кожаную сумочку. — А вот, по иронии судьбы стала самой настоящей бизнесвумен, — посмотрела она своими чёрными глазами-колодцами на Вершинина, и я помню, как он тогда ей тепло улыбнулся.
Как он умеет улыбаться только нашим пациентам. Но никогда мне — его сотруднице, проработавшей с ним бок о бок много лет.
О меня он может только требовать, давать указания и делать выговоры. Ненавижу его.
Сейчас я это отчётливо понимаю.
Слишком много я ему всегда позволяла.
И вот в тот день мой начальник подарил очередной своей пациентке надежду. А потом и то, чего она желала больше всего в жизни, и теперь она лежит в своей белоснежной палате с книжкой, уже на девятом месяце и задумчиво смотрит в окно. Где тихо опадает золотым дождём летний день.
— Ну как вы сегодня, Ирочка? — ласково спрашиваю я её и сажусь рядом на больничную койку. Мы с ней так успели подружиться за всё это время, что стали почти близкими подругами.
— Всё хорошо, я чувствую, как они пинаются, — говорит он с тем блаженным выражением лица, которое бывает только у счастливо беременных женщин.
Которых я постоянно встречаю в нашей клинике.
Клинике счастливых женщин, где есть только одна несчастная.
И это женщина я.
— Смотрите, Аделаида, — кладёт она мне мою ладонь на купол своего живота, и я чувствую под кожей, как две рыбки плавают в своём тёплом аквариуме.
Две девочки.
Как целых два чуда, когда человек не надеялся даже и на одно…
И мне становится завидно.
Я помогаю стольким женщинам, вместе с ними провожу всю беременность, слышу первые крики их малышей, а сама живу сплошным пустоцветом.
Который даже особо то и не ценит начальство… И правильно: за что меня ценить, если я и сама себя не ценю?
Безотказно берусь за всё, принимаю роды, пишу бесконечные отчёты во все страховые компании, практически выполняю всю работу заместителя главврача, но почему-то должность достаётся какой-то Плошкиной с надутыми силиконом губами…
Не удивлюсь, что и над вечно её торчащей призывно грудью тоже поработал какой-нибудь наш коллега-пластический хирург.
— Вы будете со мной? — с тревогой спрашивает меня Ира. — Когда придёт время рожать? Осталось всего две недели.
— Всё будет хорошо, не беспокойтесь, — улыбаюсь я ей. — Я буду с вами, не переживайте.
Проверяю сердцебиение малышей: всё в порядке. Два маленьких сердечка стучат как два молоточка, и выхожу из палаты.