– Да что с тобой не так? – Джон поворачивается и смотрит не в глаза Рамси – на его ошейник.
Он как-то никогда внимательно не следил, как именно Робб застегивал его на шее Серого Ветра и как снимал, и игнорирует сопутствующие этому болезненные воспоминания. Это несложно, когда в голове чужим криком бьется перекрывающий их намертво ответ на заданный им вопрос.
– Зачем ты вообще его надел? Думаешь, что можешь… соблазнить меня этим? – Джон говорит устало, неуверенно берясь за внешнее кольцо и пропуская звенья между пальцев в поисках застежки. Это плохо, но его реакции ослабли, он чувствует себя таким опустошенным и не уверен, что еще ощущает злость и вообще что-либо, кроме усталости. В эту секунду, когда его волнует только то, как расстегнуть этот долбаный ошейник, ему плевать, кто такой Рамси Болтон и что он делал.
– Нет, – Джон нечаянно стягивает кольцо, шипы сладко давят, и Рамси нарочно шумно и горячо выдыхает, приоткрывая губы. Он смотрит в опущенные глаза Джона и знает, что тот чувствует его взгляд. – Но если ты можешь доверять мне, только когда…
– Я никогда не могу доверять тебе больше, – жестко говорит Джон, еще раз потягивая кольцо. Это опять выходит случайно и больше нервно, и рваный выдох качнувшегося Рамси обжигает кожу на его щеке. Игнорировать.
– Хорошо. Если ты можешь чувствовать себя спокойно, только когда контролируешь меня – я имею в виду, физически, – я согласен. Но я не хочу, чтобы ты все время думал, как еще себя обезопасить – так что просто держись за эту штуку. Тем более что это все, – Рамси слегка подается вперед, заставив Джона крепче сжать ошейник, – со мной тоже уже делали.
– Неужели на такого дерьмового человека нашелся кто-то еще хуже? – Джон не уверен, что это – то, что он почему-то делает, давая согревшимся звеньям скользить в слегка вспотевшей ладони, – хуже того, что делал Рамси, но, так или иначе, это ужасное дерьмо.
– Ты не спрашиваешь меня о методах воспитания моего отца, я не спрашиваю о методах твоего, – у Рамси слегка дергается край толстых губ.
Джон молчит. Почему-то он совсем не удивлен. Неприятные картинки мелькают в его голове до подташнивания, но ни одна из них совершенно точно не удивляет. Зато какие-то вещи становятся яснее. Или нет.
– Ты думал о том, что шипы могут проткнуть кожу? – Джон легкомысленно тянет цепочку еще, не думая о последствиях, о том, как ошейник все плотнее впивается в шею Рамси, и о том, что тот невольно склоняется еще ближе.
Джон еще помнит о Джейни, о Теоне, об этой Саре и остальных, но мысли о них так и отходят куда-то, теряясь в зимних тенях, их крики заглушает белый холод, и Джон не стремится сосредоточиться, вызывая в памяти их лица. Это ужасно, но они все так далеко. Они не помогут ему. Он один здесь – с Рамси, – и ему одному нужно что-то с этим сделать. И когда Джон думает об этом так, он неожиданно четко понимает, что дело вообще не в Джейни или Теоне. Дело только в его злости, а не в ее причинах. Потому что Рамси остается одним из самых дерьмовых людей, которых знает Джон – но он немного знал и Русе, отправившего его Робба на смерть, и Стира, готового вырезать ему глаза только за то, что он хотел сохранить жизнь своим людям, и Яноса Слинта, который хотел убить его, и Боуэна Марша, который убил. И себя самого. Но имело ли хоть когда-то значение, что они все сделали, какими людьми они были, когда ему нужно было подстроиться и выжить? Нет, всегда имело значение только то, что чувствовал Джон – и насколько долго он мог это сдерживать. Презрение – да. Отторжение – определенно. Желание убить – может быть. И по итогам они все мертвы, а он сейчас здесь. И все, что происходит в этот момент, – только между ним и Рамси. Не между законом и изуродованными мертвецами. Не между хорошим человеком и плохим. Между двумя голодными и замерзшими людьми, одного из которых переполняет злость. И если Рамси хочет, чтобы Джон пустил его ближе, если Рамси хочет этой злости – он может забрать всю. Джон еще чувствует себя ослабленным – и таким сильным, ощущая, как тяжелое дыхание касается щек и разогревает остывшие уже очаги ярости. Один из них точно переживет это, в конце концов.
– О да, я думал об этом. Не надел бы, если б не думал, – Рамси выдыхает ему в лицо. Слегка подает табаком, кофе и спермой.
– И тогда что будет, если я сделаю так? – Джон стягивает внешнее кольцо все туже, наматывая на пальцы. Цепь врезается в глотку, в разрозовевшееся уже горло, плотно охватывает над кадыком, и у Рамси слегка вздрагивают губы, и по лицу явственно ползет румянец. Джон держит его так не меньше долгой минуты – и потом сдавливает его шею еще крепче. Густая черная бровь непроизвольно дергается, рот сжимается плотнее, и руки жестко уперты в покрывало, чтобы не двинуться. Но Джон все не отпускает, спокойно следя за тем, что будет делать Рамси. И только когда его лицо уже темнеет от румянца, и веки явственно дрожат, Джон наконец ослабляет хватку. Рамси жадно вдыхает, прикрывая глаза, но сдерживается и не пытается откашляться, потереть горло или оттянуть вдавившиеся в кожу шипы.
– Ты можешь делать, что захочешь, – хрипло говорит Рамси, не поднимая век и глотая окончания. – Я немного знаю о чувствах, Джон Сноу, но много – о принадлежности. И сегодня, сейчас я твой, Джон Сноу. Делай, что захочешь.
Баланс. Балансируй между эфемерными понятиями, Рамси. Между послушанием и жесткостью, между лаской и болезненными укусами. Джон как будто сам не знает, чего хочет – и отлично знает. Так что перестраивайся каждую секунду, Рамси, поддавайся, встраивайся, врастай в него – и тяни, тяни тонкие окровавленные шнуры.
– Прекрати, – но Джон зло обрывает его, заставляя ослабить этот шнур. – Я наблюдал за тобой до всего этого, я видел, какой ты. Так что перестань так… стелиться. Это еще отвратительнее. Лучше уж будь собой, к этому я хотя бы могу привыкнуть.
– А откуда ты знаешь, какой я на самом деле? – Рамси открывает глаза, коротко лизнув губы, и спрашивает это другим вопросом.
Ты хочешь узнать?
– А ты такой? – парирует Джон. – Послушный до тошноты? Любящий крепкую руку? Стелющийся в ногах? Нет, ты не такой. Ты знаешь, чего ты хочешь – и как это получить. Я ведь видел, что ты сделал с Джейни Пуль. Люди, которым нужен ошейник, не делают таких вещей. По крайней мере, когда владелец ошейника мертв, – он смотрит Рамси в глаза без стеснения.
– Да, твоя правда. Я знаю, чего хочу… – Рамси собирается продолжить, но ошейник снова подстягивается на его гортани.
– Тогда я спрошу еще раз. Что ты хочешь сделать со мной, Рамси Болтон? – голос у Джона жесткий и отдает на привкус и звук холодным-холодным железом.
Рамси молчит, сжав губы, скользя взглядом по его лицу. Он чувствует себя так бодро и возбужденно при одной мысли о том, какой вызов бросает ему этот звенящий характер, сколько часов и дней можно провести, оттачивая его до совершенства. Осталось только определиться, что именно он хочет получить в конце. Но с этим можно и не спешить – пока даже форма еще не закончена.
– Отвечай, – Джон не придвигается ни на миллиметр ближе, только слегка подтягивает Рамси за ошейник к своему лицу, и тот четко чувствует еще немного смазки, потекшей по так и поднятому до горячей ноющей боли члену. О да, Рамси Болтон любит свою работу.
– Я хочу помочь тебе, – почти лжет Рамси выдохом по напряженному лицу. – Прочистить твои мозги.
– Лжец, – почти соглашается Джон. – Но, – он вдруг вовсе разжимает пальцы на ошейнике и отодвигается, – кое-что в твоих словах есть. Ты правда можешь мне помочь. В конце концов, я ведь нанял тебя – если мы назовем это так, – потому что мне нужна твоя помощь. Только вот ты не очень-то меня слушаешься.
– Я могу лучше, – Рамси следит за тем, как Джон пересаживается на край кровати и спускает ноги на пол.
– Настолько, чтобы наконец уйти сейчас, если я скажу? – Джон слегка оборачивается, поднимаясь. Рамси выбирает между несколькими потенциально удачными вариантами ответа, прикидывая, что больше понравится Джону.