– Нет, не настолько, – наконец отвечает он, опуская лицо. Джон больше не может увидеть его, скрытое тенью и длинными черными волосами, но и никакого выражения на нем нет. Только никуда не глядящие, пустые глаза и расслабленные мышцы, как это часто бывает у Рамси, когда никто не смотрит за ним.
– Ну, хоть здесь спасибо за честность, – после короткой паузы говорит Джон, и Рамси снова поглядывает на него исподтишка.
Джон снимает рубаху с плеч, складывает и кладет на печь. Интересно.
– Мы должны научиться взаимодействовать друг с другом, Рамси, – так же спокойно, отрешенно продолжает говорить Джон, стягивая слегка пропотевшую футболку через голову. – Ты мне не нравишься. Твоя личность, твои поступки, твоя лживость и твои пристрастия. У тебя уродливое нутро. Но сейчас Зима. Все время холодно, хочется есть, вещи выходят из строя, кончаются расходники, и вирус еще никуда не делся. И здесь, посреди Зимы – я один с тобой. Это значит, что мне придется доверять тебе оружие. Доверять защищать меня, если понадобится. Доверять свою жизнь, когда я не могу доверять просто тебе. И я должен сказать честно, что не представляю, как это делать.
Говоря это, он неторопливо снял сапоги и спустил кальсоны, отстегнув кобуру, и теперь аккуратно складывает все это тоже. Закончив, он поворачивается к Рамси, голый и какой-то тонкий в свете газовой лампы, даже со своей сухой линией мускулов и жестким профилем. Темный пушок на его лице все больше походит на мягкую бородку, и Рамси думает, что Джону уже пора начать нормально бриться. Он думает о том, что Джон слишком медленно взрослеет и что ему уже пора бы перестать быть звенящим от напряжения марципановым лордом на защите целого мира – и том, что Джон не перестал бы им быть, доживи он хоть до седины. Рамси думает о том, что Джон очень особенный. Он даже уродливым его называет не так, как другие.
Рамси до сих пор до конца не понимает, что Джон в этом плане думает о нем – и не то чтобы это на самом деле важно, – но он никогда не подавал виду, что ему что-то не нравится. И даже сейчас, злой, разъяренный и очень-очень уставший, он не скажет ни слова о том, что Рамси – жирный и прыщавый ублюдок с уродливым лицом. Каждый рано или поздно обращается к этому, надеясь пронять хоть чем, но Рамси не помнит отвращения на лице Джона даже в их первую встречу – а от этого никто никогда не удерживался, – но помнит его ласковые пальцы на своих толстых щеках, помнит его руки на всем своем теле, в самых потных и собирающихся складками местах, его острые зубы, игрой смыкавшиеся на прыщавом носу. Это не имеет значения – и это приятно.
– Зачем ты разделся? – задает Рамси единственный вопрос, который его интересует, когда Джон возвращается на кровать и забирается на нее с ногами. Его едва-едва набухший член покачивается между стройных бедер, и светлая капля тянется вниз от мягкой шкурки. Рамси нравится. Напоминает о свежевании и других биологических жидкостях. И просто так – тоже ничего.
– Ты даже меня не слушаешь, – Джон жестко усмехается, садясь напротив, но тут же качает головой. – Нет, как раз ты-то меня слушаешь. И знаешь, как это все должно быть. Так что давай последний раз. Что ты хочешь со мной сделать, Рамси? – он смотрит прямо и спрашивает утомленно. Рамси прикусывает нижнюю губу.
– Я хочу трахнуть тебя. Так любовно, как никто бы не трахнул, – Рамси с трудом и в последний момент вспоминает это слово. Рамси тянет на откровенность без слов. И, кажется, Джон, вздохнув, хотя бы в этом соглашается с ним.
– О’кей. Тогда давай сюда эту штуку – и закончим с этим.
Джон протягивает ладонь, и Рамси приподнимается на руках, двигаясь к нему и подставляя шею. Пальцы смыкаются на кольце, Джон безучастно смотрит в маленькие холодные глаза. И инстинктивно стягивает цепь, когда Рамси двигается еще ближе, легко подхватывает его под спину своей здоровой лапищей. Он тяжело вползает между бедер, выдыхает по лицу нагретым воздухом и почти обжигает, прижавшись волосатой грудью. Как тепло. Как было холодно.
Рамси укладывает Джона на спину бережно, как младенца в колыбель, и уверенно придавливает к родительской постели всем своим горячим, мягким и полным телом. От его кожи душно пахнет, а от давящего веса напрягаются мышцы живота; тяжелый и твердый член притирается в заросшую черными волосами ложбинку между бедром и лобком, Рамси чуток ездит по ней туда-сюда, задирая шкурку, и прохладные капли его обильной смазки остаются на коже. И ладонь под поясницей тоже прохладная и влажная, а толку – все равно жжет до того, что даже вдохнуть тяжко. Джону сводит высохшее резко горло из-за этого и того, как Рамси мягко прикасается к его губам своим приоткрытым жирным ртом, не закрывая глаз, принимая сухой и хриплый выдох рот в рот. Губы у него горькие на вкус и на самом деле.
Рамси слабо, расслабляюще целует Джона и легко увлекается, слегка сосет его губы, но тот почти не отвечает ему. Джон осторожно разводит ноги, перехватывая взмокшими пальцами цепочку; толстый член влажно соскальзывает по внутренней стороне бедра, упираясь потекшей головкой в левую ягодицу. От подмышек подает свежим липким потом, и Рамси такой тяжелый, что будто бы хоронит его заживо под собой. Но Джон должен справиться с этим. Вошедшая шипами в самую кожу цепь все еще в его руке, и он может справиться с этим.
Рамси быстро понимает, что Джон не так уж настроен расслабляться – или такие способы расслабляться просто не для него, – и, откинув голову, попросту сует два пальца себе в рот. Он смотрит на Джона в упор, прогоняя их за щеку, и слюна капает на ладонь, стекает к волосатому запястью. Достаточно облизав, Рамси слегка приподнимается, лезет между напрягшихся бедер Джона, между сжавшихся ягодиц, и не тратит время на ласку – слегка натирает заросший курчавыми волосками вход и разом вталкивает в него оба пальца. Джон глубоко вдыхает, и опасно звякает цепочка – но он только перебирает ее звенья между пальцами, как четки. Рамси нравится, что Джон делает это именно сейчас, и он мягко засаживает пальцы поглубже, подсогнув и неспешно имея туда-сюда. Он знает, как болезненный жар расходится в паху Джона от этого, видит по против воли зардевшимся щекам и дрогнувшим векам, слышит новым глубоким вдохом, чувствует животом, как слабо напрягается его небольшой член. Джон плотно зажимает его пальцы, и это очень медленно и очень сложно – это первая проверка взаимного доверия. Единственная на самом деле. Ложная там и искренняя здесь – для каждого из них.
Но когда Рамси еще чуток мерно трахает Джона пальцами – тот все же расслабляется немного, только чувственно сжимает зад с каждым теплым и глубоким толчком, тихо дыша через рот. Но Рамси все равно добавляет еще палец, туго впихивая все три до ладони, проворачивая и разминая постепенно поддающееся нутро. И только растянув хорошенько, довольно подготовив для себя, вытаскивает. И не может удержаться – он любит запах и вкус даже пальцами трахнутого зада и обсасывает их едва-едва демонстративно, но Джон не отворачивается, смотря на него так же бесстрастно. Рамси отмечает и это, еще пару раз влажно и искушающе проезжаясь приоткрытой головкой по внутренней стороне бедра.
– Ты сегодня не подмывался, Джон Сноу, – он говорит со смешком, скользя языком между пальцами, – хочешь, отлижу тебе там?
– После твоего языка дерьмом только больше нести будет, – отрезает Джон, румянясь сильнее.
– Будешь так отбривать – ничего в жизни не распробуешь, Джон, – пальцы жестко сжимаются на пояснице, и Рамси склоняется к уху Джона, коснувшись губами. – Хотя я бы все равно отлизал у тебя, – он шепчет, щекоча дыханием кожу. – Отлизал бы твой грязный зад прямо после сортира, надраил бы твою зажатую дырку языком. Я бы мог трахнуть тебя языком в любой раз, как тебе бы вздумалось посрать. Мне понравилось бы сделать это с тобой.
– Надеюсь, ты не хотел меня удивить своим пристрастием к очередному дерьму, – сдержанно шепчет Джон, слабо подстягивая ошейник и упираясь в шею Рамси большим пальцем.