— Да.
Я не знаю, что еще сказать. Пердун подсовывает руку под свою половину каталога. Я, как могу, таращусь на картинки со своей стороны.
— Ты глянь-ка. У этой сквозь трусы все видно, — говорит.
— Айй! — взвизгиваю в ответ на тычок локтем под ребра.
— Да ты не смотришь.
— Эта вообще отпад, — мямлю.
У меня все такие вещи звучат как-то неправильно. Как у подставных актеров на телевидении. Но Пердуну, похоже, все равно.
— На лобок гляди. Волосы видно. У тебя уже выросли?
— Да, парочка.
— У меня тоже. — Значит, теперь дрочить можно. Ежели выросли. Называется — пубертат. Мне наш Шеймас про него все рассказал. В пубертат на лобке вырастают волосы, можно дрочить и кончать, а это значит, что ты мужчина и уже можно трахаться. Спорим, эти сучки из каталога потом трахаются с фотографом.
— Наверняка.
— Зуб даю, что трахаются.
— Наверняка.
— Я, как вырасту, тоже буду.
Гляжу на него искоса, напрягаю глаза, пока не делается больно. У него глаза закрыты, и я вглядываюсь повнимательнее. Его половина каталога ходит взад-вперед.
В штанах что-то происходит. Я тоже запускаю руку под каталог. Ощупываю дружка. Сжимаю, чтобы перестал пухнуть. А он не перестает — скоро будет заметно. Пердун явно там чем-то занимается. Но он может заниматься всем, чем угодно. Крутышу Мартуну-Пердуну никто ничего не скажет, что бы он там ни делал.
Я смотрю на тетку в прозрачный трусах, а Пердун жарит ее снизу. Да уж, если бы Пердун был фотографом, он бы ее обязательно трахнул. Сразу видно. Потираю штаны снаружи. Мартун издает какой-то странный звук. Смотрю на него. Глаза у него закатились, как у настоящего психа.
Смотрит на меня, вскакивает, бросив каталог мне на колени, и бежит дальше вверх по лестнице, — штаны спущены до колен; скрывается в комнате. Я стискиваю своего дружка до боли, в надежде, что когда Мартун вернется, он спухнет.
Слышу, как в сортире спускают воду. Сзади подскакивает Пердун. Одной рукой держится за стену, другой — за перила, переступает через мою голову и, едва не сломав мне шею, плюхается на ступеньку. Крутой он все-таки.
— Пошли, Доннелли. Ты чего тут завис? Похабные картинки рассматриваешь? Ручкой себя гладишь?
— Нет!
Он хватает каталог.
— Ого, а у Доннелли стоит, — ржет Мартун, тыкая меня в дружка. Я прикрываюсь руками. — Ты че, дрочил тут?
— Вовсю, — отвечаю, а лицо так и горит.
— Ну, я-то это проделываю раз по сто надень, — говорит Пердун. — Давай, сматываем отсюда, — добавляет он и бежит вниз по лестнице. Открывает входную дверь. Я прижимаю дружка к животу, чтобы не высовывался, и прыгаю по ступенькам.
— Погоди-ка.
Он останавливает меня рукой. Прикасается ею к моему бугру, да там и оставляет. Мы оба делаем вид, что ее там нет.
— Чего? — спрашиваю.
— Проверяю, что там бритов нет, — отвечает.
Вытягивает голову подальше, выпячивает задницу, пока не упирается ею в меня. Между ног от этого жарко. Он покачивается из стороны в сторону, смотрит то вправо, то влево, трется о меня.
А потом припускает по дорожке, я следом. Мы бежим по улице обратно туда, где марш. Оркестр больше не играет. Стоят в две шеренги бойцы из ИРА, в балаклавах, темных очках и беретах. Кто-то выкрикивает приказы, как старший сержант. Они поднимают винтовки, которых я даже не заметил.
Огонь!
Все кричат «Ура!» Мы с Мартуном тоже. Прыгаем на одном месте.
Огонь!
Не знаю, почему мне так кажется — не видно же, что вылетает из винтовки, — но похоже на фейерверк. Я знаю, что когда-нибудь увижу настоящий фейерверк. И цирк тоже. И ярмарку. В Америке.
— Двинули, — говорит Пердун. — Где беспорядки, там и мы. Мне в прошлый раз дали коктейль Молотова подержать.
Он им, похоже, нравится. Бежит к бойцам ИРА. Видит, что я отстал, поднимает руки: «Ты чего?»
Я пожимаю плечами. Он тоже, и ныряет в толпу. В следующий раз я покажу Пердуну, что ничего не боюсь. Я забыл рассказать ему про пистолет. Услышит — зауважает. Вот только мы не договорились о новой встрече. Блин!
Домой не хочется, лучше посмотрю на людей. Выискиваю в толпе мальчишек постарше. Гляжу, как они общаются. Как двигаются, как стоят. Гляжу.
8
ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ ДО СВЯТОГО ГАБРИЭЛЯ
Папаня заявился домой среди ночи и стащил из кармана маминого пальто кошелек. В первый раз в жизни не забыл взять с собой ключ. Моль говорит — значит, он это заранее замыслил. Теперь мы без гроша. Мы и так были без гроша. Но сейчас еще хуже. Папаня упер телик. Мой телик. Не знаю, что я теперь буду делать. Я ведь только там вижу таких же людей, как я. Хочется умереть. Но, по крайней мере, Папаня свалил насовсем. Снова сюда приходить он постыдится. Да и Ма его после этого ни за что не впустит.