Я ее, конечно, потискал, но. В трусы ей я не залезал. И все же. Я трогал девчонку за попу. Рассказать бы про это парням. Они решат, что я такой же, как они. А вот про то, что я нюхал клей, я никому не скажу. А то меня тоже объявят больным на голову.
Смотрю с угла улицы, как Мелкая играет с другими девчонками. Как мне самому хочется с ней поиграть! А она по мне даже не скучает. Я, признаться, думал, что она попробует со мной помириться. Я дважды выходил из-за угла, чтобы она видела, что я здесь. Я уверен, что теперь уже могу ей все рассказать про Киллера. Я ей могу доверять. Мы — лучшие друзья. Особенные брат с сестрой. Я телепатирую: «Подойди сюда, Мэгги. Прости меня». Не работает. Неужели я все испортил? И дар утрачен навеки?
Выхожу из-за угла, громко кашляю. Она смотрит на меня. Я отвожу глаза. Теперь она точно знает, что я попросил ее подойти. Но не подходит. Ну и ладно. Пинаю стенку. Пробегаю прямо сквозь стайку девчонок, глядя прямо перед собой — пусть видят, что мне на них совершенно наплевать. Так-то! Прямо в дом. Слышу, на кухне возится Ма. Видимо, у нее на работе перерыв.
— Мамуля! — кричу я. — Твой любимый сын пришел!
Тут у меня отваливается челюсть — на кухне сидит дядька, на голове у него полиэтиленовый пакет, а по лбу сбегают две темные струйки.
— Ты теперь еще и парикмахер, мам? — спрашиваю.
— Да, сынок, не волнуйся, — говорит она.
Сколько же у нашей Ма разных работ?
— Как жизнь, Микки? — спрашивает дядька.
Откуда он знает мое имя?
— Нормально, — отвечаю.
А, это же Давно Пропавший Дядя Томми, который из ИРА. Он бороду сбрил.
— Ну, давай, иди на улицу, — говорит Ма и подталкивает меня.
Отрывается отдела, берет с камина кошелек.
— Мамуль, я не хочу больше играть на улице.
— Вот тебе десять пенсов. Иди купи себе конфет, — предлагает Ма.
Я, кажется, впервые в жизни не хочу кулек сладостей за десять пенсов.
— А можно я здесь останусь? — спрашиваю.
— Микки, ступай, не испытывай мое терпение, — говорит Ма.
Я топаю ногой.
— Да чтоб тебя!
Она хватает меня и пытается выпихнуть из комнаты, но я упираюсь ногами в ковер. Вытолкнув меня за входную дверь, она ее запирает.
— В гробу я видел этот паршивый дом! — ору я в щель для писем.
Я хочу, чтобы рядом был Киллер. Слышу, как девчонки поют какую-то дурацкую песенку. Слышу, как орут мальчишки — они все еще складывают этот огромный дурацкий костер. Пинаю входную дверь, бегу прочь. Вернусь — меня точно прикончат. Хотя мамы вечером не будет дома. Ее, блин, в последнее время вообще дома не бывает. Все работает. Папаня — сука. Это он во всем виноват. Если еще когда-нибудь увижу его, точно убью. И помогай мне Боже.
14
— Микки, сынок, тебе это правда не за труд будет? — говорит Минни-Ростовщица.
— Да вы не терзайтесь, миссис Малоуни, — отвечаю, как настоящий американец.
— Не терзайтесь? — Они хихикает в кулак. Зуб даю, что в кулаке у нее платочек, а сама она — красотка-южанка из Теннесси. Поворачиваюсь влево и щелкаю каблуками, как боец из армии конфедератов.
— Не сюда, — хихикает она. — Чтоб мясо купить, нужно в магазин в том конце улицы.
Мне туда ходить не разрешают, но говорить ей теперь об этом поздно — я уже доиграл спектакль до середины. Поворачиваюсь на каблуках, как Майкл Джексон, и топаю в тот конец улицы.
— И обязательно скажи ему, что у тебя пятерка.
Старый Сэмми славится тем, что всех хочет обжулить. Один из его трюков — сделать вид, что вы ему дали фунт, хотя на самом деле дали пятерку.
Отдаю Минни честь. Она хихикает, а я уношусь прочь — «бип-бип», прямо как Дорожный бегун из мультика.
«Не терзайся, подруга» — это Риццо говорит Сэнди в «Бриолине». Я очень люблю «Бриолин». У нас раньше была пиратская копия. На «Бетамаксе», который Папаня продал в прошлом году. А до того я все время смотрел «Бриолин». Мне больше всех нравится Риццо. Она ужасно смешная и поет две самых лучших песни — «Сандра Ди» (я ничего смешнее в жизни не слышал) и «Я вообще-то могу и похуже» (я в жизни не слышал ничего грустнее). Сколько ни смотрел, каждый раз над ней плакал. А еще над каждым эпизодом «Домика в прерии», «Маленького бродяги», а иногда и «Флиппера».
Дохожу туда, где начинаются новые дома, прохожу мимо дома Мартины. Заглядываю в окно, но ее не вижу.
— Пошел прочь! — орет Мартинина мама.
А я и не заметил, что она сидит на диване. Решит, что я вообще невоспитанный. Быстро ухожу.