Всё глубже, всё ниже. Было темно. Он не мог видеть или здесь нечего было видеть? А есть ли разница? Быть слепым и быть в месте без света — результат один и тот же.
Он услышал звук. Обнюхивание, сопение. Животное. Скулёж, царапание. Оно звучало как собака. Уловка? Ловушка? Ему было всё равно. Он последует за ней только ради того, чтобы что-то делать.
Поэтому он двинулся, не привязанный к физическому миру. Бесплотный, он мог плавать, чувство движения охватило его, темнота — словно чёрный океан. Его тело тяжелело, двигаться стало сложнее.
Он вытянул руки и нащупал стены с обеих сторон, потолок в пределах досягаемости над ним, пол, покрытый песком и грязью. Похоже, он был где-то глубоко под землёй, в туннеле, в непонятном округлом проходе. Стены были гладкими, но немного склизкими. Он не хотел думать о том, почему они такие. Казалось, туннель был наклонён вниз, в желудок зверя. Он не хотел думать о том, где он был, но не рассматривать самые ужасные варианты было невозможно.
Медленно он шагал вперёд в темноту, напрягая слух. Туннель какое-то время продолжался, наклонённый вниз или, возможно, сделавший крюк назад. Он пытался вызвать свет, заставить его существовать, но либо здесь это было невозможно, либо он просто не понимал, как это сделать. Или, может быть, он не хотел привлекать внимание того, что здесь могло быть. Простое принуждение заставляло его двигаться вперёд.
Его нога шагнула в пустоту, и он упал с крутого склона, погружаясь всё глубже, ниже. Он завертелся, чтобы остановиться, темнота путала его гораздо сильнее, чем любая иллюзия. Он услышал приглушённый лай. Он поднялся на ноги. Он был в большей комнате, он чувствовал свободное пространство над ним и отсутствие стен.
Звук исходил слева от него. Он шёл потихоньку, ожидая очередного падения в дыру или яму, из которой он не сможет выбраться. Вместо этого он обнаружил ещё один туннель, выдолбленный в стене. Он был меньше предыдущего, и ему пришлось опуститься на четвереньки и ползти. Он поискал бы другой путь, менее сужающийся проход, но впереди было мягкое свечение.
Он полз вперёд, и вдруг под ним ничего не оказалось. Он снова упал. Приземлился жёстко, ударившись лицом о землю. Было больно, даже когда он пытался убедить себя, что это не настоящая боль. Ощущения были как от настоящей боли, так что это делало её достаточно реальной.
Когда он поднял голову, он кого-то увидел. Женщину в грязной одежде и с грязным лицом. Виннум Роке, сразу понял он, но не такая, какой он видел её раньше. Не резкое и худощавое, мощное существо. Эта Виннум Роке выглядела слабой и разбитой. Она была прикована к стене, руки подняты над головой и приколоты. Над ней висел слегка мерцающий свет.
Настоящая Виннум Роке. Истина, которую он искал. Как удобно.
Ник подошёл ближе. Её голова была опущена, подбородок на груди. Она что-то бормотала. Он сел напротив неё, скрестив ноги, слегка наклонившись вперёд. Он глубоко вздохнул, позволив воздуху принести прохладу и свежесть в его лёгкие. Даже без реального тела он почувствовал облегчение от секундного отдыха.
— Я рад, что нашёл вас. Я хотел вам сказать, что эта собака очень беспокоила меня.
Она подняла голову, её глаза были красными, а губы — потрескавшимися.
— Убирайся, — хрипло прошептала она. — Собака. Уловка.
— Я знаю, — сказал он. — Да, она должна была обеспокоить меня, но она тревожила меня даже больше. Вы знаете, что я имею в виду? — Он посмотрел на неё.
Она больше не издавала болезненных звуков. Она смотрела на него; её лицо, покрытое грязью, выглядело почти как маска.
— В начале, — продолжал он, — я решил, что лучший способ преуспеть на экзаменах — это не просто выучить уроки, но и изучить учителей. Это они ставят оценки, они решают, что правильно и неправильно. Не имело значения, что я считаю правильным ответом, важным было только то, что правильным ответом считают они. Или то, в чём я смогу убедить их.
Он улыбнулся.
— Если честно, тогда я был о себе слишком высокого мнения. Хоть часть этого, возможно, была специально вызвана во мне. — Он посмотрел вниз и ногтями поковырялся в земле. — Или, может быть, мне просто нравилось так о себе думать. В любом случае, я предполагал, что большинство учителей будут экспертами в выбранной ими сфере деятельности. Эта сфера — оценка детей. В этом они будут лучше любых родителей, которые могут воспитать сколько, три или четыре ребёнка за всю жизнь? Может быть, десять или двенадцать, если им действительно нечем больше заняться. Учителя же проходят через группы из двадцати детей пять или шесть раз в день в течение многих лет. И они ограничены определёнными возрастными диапазонами, видят реакции на одни и те же раздражители, снова и снова. Если бы вы планировали провести эксперимент, такие условия были бы идеальными.
Она смотрела на него с выражением, близким к недоверию. «Беги», — было произнесено едва слышно.
— Я подсчитал, что любой учитель, работающий полный рабочий день, наблюдал бы девяносто процентов всех возможных поведений в течение первых шести лет. Те, кто сопротивляются власти, те, кто никогда не говорит, те, кто вызывают проблемы… Практически все комбинации, хорошие и плохие, должны были быть замечены. Затем будет несложным делом разработать стратегии для решения проблем. С пробами и ошибками, разумеется, но за десять лет профессиональной деятельности у учителей должны быть не только решения, — опыт должен был научить их распознавать признаки ещё до того, как появятся проблемы.
— Они хотят, чтобы ты был здесь, — сказала она, и её голос был очень настойчив.
— Подождите. Позвольте мне высказать свою мысль. Итак, не только у них есть такая замечательная возможность, но и у меня было дополнительное преимущество — увидеть всю прогрессию. В то время как учителя всегда учат детей одного и того же возраста, мои учителя были на разных этапах своих карьер. Молодая женщина, только начавшая преподавать, старик, скоро уходящий на пенсию, и всё между ними. Подтвердить мою теорию не составило бы труда. Но я ошибся. Они не стремились совершенствовать своё ремесло. Они потеряли интерес. Им было всё равно, что делают ученики. Это было не тем, ради чего они стали учителями.
Он развёл руки в стороны, чтобы показать, что он так же озадачен, как и она. Хотя её недоумение, возможно, было связано вовсе не с этим.
— Я не могу точно сказать, почему. У меня есть ряд теорий, но куда практичнее было использовать то, что я узнал, а не понять это. Я могу поделиться с вами некоторыми идеями, если хотите.
Она ничего не сказала.
— Возможно, им не хватало времени, чтобы что-то изменить. Или, может быть, их влияние было недостаточно велико. Может быть, к тому времени, когда дети добрались до них, уже было слишком поздно. Говорят, что в семь лет характер ребёнка уже сформирован. А, может быть, им просто было плевать, когда дело касалось не их собственных детей.
— Что я мог сказать, так это то, что для большинства из них работа заключалась в том, чтобы ученик к окончанию учёбы всё ещё дышал и держал в руках как можно больше сертификатов. Простая измеримая метрика успеха.
— Для учителя это должно быть тяжело — так много знать, научиться конкретному способу передачи этих знаний, а затем столкнуться с таким множеством разрозненных умов, которым и нужно их передавать. Это ошеломляет, полагаю. Особенно если это казалось таким ясным и очевидным.
Он посмотрел на неё.
— Собака. Это не ваша собака. Но она привела меня к вам. Это бессмыслица. Если вы сделали её такой, чтобы привлечь внимание, то демоны заметили бы ошибку. Если они создали её, чтобы одурачить меня и привести сюда, то они заманили меня с помощью лжи. Они так не действуют. Они заманили бы меня с помощью истины. Возможно, это сработало бы, будь я демоном. Их внимание можно привлечь хорошо составленной ложью. Однако я не демон. И вы тоже. Я знаю, что вы отправили собаку. Я знаю, кто вы и почему вы здесь. Кажется, я знаю, почему вы хотели, чтобы здесь были демон и Симоль, но сомневаюсь, что вы хотели, чтобы здесь был я. Все-Мать послала меня, потому что вы солгали ей.
— Она солгала мне, — сказала Виннум Роке и исчезла. Мгновение назад она была там, а затем её не было. Ник вздохнул. Он вытащил из-под себя ноги и вытянул их, прислонившись спиной к стене.
Его тело не могло устать. Его тела нигде не было поблизости. Он надеялся, что на его лице не нарисованы усы в форме пениса.
Теперь, когда он понял, почему Все-Мать послала его сюда, он решил, что хотел бы вернуться. Он не хотел оставаться здесь, где бы он ни был. Он хотел вернуться домой.