Он окинул мальчика назидательным взглядом и подытожил:
— Так что давай не будем торопить события. Со временем ты обязательно узнаешь всё, что может представлять для себя интерес.
Чиполлино помотал головой, вытряхивая остатки воображаемого пчелиного кошмара, и задумался над словами друга. Тем временем библиотекарь бросил в рот очередную конфету, уселся за стол и углубился в чтение.
Чтобы не мешать ему, Чиполлино молча двинулся к двери, но, привлечённый необычной картинкой на обложке одной из книг стеллажа "Для домашних хозяек", остановился и снял книгу с полки.
— А эту можно взять? — спросил он, рассматривая цветную иллюстрацию.
Пастернак прищурился, вчитываясь в название на корешке, и кивнул.
— Можно.
— А что это вообще за книга? Название какое-то непонятное...
— "Камасутра" — это, считай, наша "Икебана", только для млекопитающих, — рассеянно пробормотал библиотекарь, отмечая что-то карандашом на полях газеты.
— А что такое "Икебана"? — с любопытством оглянулся от двери Чиполлино.
— Иди уже! — с притворной строгостью рыкнул на него Пастернак и опять склонился над столом.
Сурок
— Обедать, право, должен я
И мой сурок со мною...
Какой там обед... Солнце уже почти село, по февральскому снегу, серому и плотному, как речной песок, ползут сумерки. Если не поспешу, придётся опять ночевать в сугробе под сосной. Холодно. Холодно. Дьявольщина, как же этот холод утомляет... К счастью, деревня уже не очень далеко, часах в трёх отсюда.
Бреду между рядами домиков-близнецов с красными черепичными крышами. В мешке за спиной раздаётся еле слышное сопение. Неожиданно сурок начинает ворочаться, и я без колебаний сворачиваю к дверям двухэтажного дома со странным снежным полотнищем, торчащим из стены. Ха, оказывается, это вывеска... Отряхиваюсь, костеря в мыслях нерадивого хозяина, и нащупываю дверной молоток, также облепленный снегом.
— Мы здесь пробудем до утра,
И мой сурок со мною.
Огненный клубок в камине ёжится, нервно катается по обугленным поленьям и изредка выстреливает языком пламени. На полу — светлый прямоугольник, перечёркнутый оконной крестовиной: первые солнечные лучи уже пробиваются сквозь облачную пелену. Подавив зевок, я поднимаю отяжелевшего от обильной трапезы сурка и усаживаю его на колени. Животное недовольно жмурится, поводит заплывшими глазками в разные стороны. Вот его взгляд падает на дальний угол, сурок на мгновение столбенеет и тут же начинает отчаянно вырываться. Когти у моего любимца большие и довольно острые, но я давно привык к его повадкам, поэтому моя рука крепко держит его за жирный загривок и не позволяет отвернуть глаза от угла, где уже начали медленно проявляться расплывчатые тени.
— Христиан-Теодор, — констатирует невысокий мужчина, сидящий в полупрозрачном кресле. На руках у него сурок необычной, пепельной расцветки; мужчина ласково поглаживает зверька. Мой сурок не мигая глядит на сородича и пугливо жмётся к животу.
— Теодор-Христиан, — киваю ему. — Ты сам знаешь, у меня всё тот же вопрос: ты не хотел бы вернуться?
— Знаю, но не понимаю, — пожимает он плечами. — Зачем тебе это? У тебя было всё. У тебя была принцесса — ты её не принял. У тебя была любимая женщина — ты её бросил, чтобы погнаться за мной. Между прочим, ради тебя она отринула свою природу. Вот ты мог бы подобное совершить, а?
Я молчу.
— В том городе ты был своим, — продолжает мужчина, — он уже готов был принять тебя и подчиниться. Такого доброго и мудрого правителя никогда не было ни у одного города. И не будет, по-видимому. Ты мог приносить людям пользу, вершить справедливость и всё такое. Зачем ты сбежал?
— Я тебе уже объяснял. — Я раздражён, но стараюсь этого не показывать. — Не понимаешь — значит, и не поймёшь. Послушай, ну ты ведь должен ощущать свою ущербность. Неужели тебе не хочется почувствовать себя полной личностью?
— Это ты — мне?! — делает он широкие глаза. — С каких это пор тень может почувствовать себя полной личностью?
— Мы с тобой будем единым целым, — продолжаю я привычный диалог, похожий на накатанную дорогу. — Ты будешь чувствовать то же, что и я. Неужели тебя устраивает жизнь в развоплощённом состоянии?