— Нет, конечно. Но тебя я ненавижу ещё больше, чем своё развоплощённое существование. Ты только и делаешь, что отнимаешь. У принцессы. У Аннунциаты. У себя. У меня. У меня, кстати, было целое королевство, молодая красивая жена и прекрасное будущее. И ты лишил меня этого всего в один момент. Ты не человек.
Я мрачнею ещё больше, но не говорю ни слова.
— Ты собака на сене, — заканчивает он. — А ещё ты лжец. Настоящую причину ты мне так и не сказал. Впрочем, это неважно. Да, мне несладко приходится. Но тебе, как я понимаю, хуже стократ. И это бальзам на то, что у меня вместо души. Прощай, бывший хозяин.
Очертания тщедушного тела начинают быстро бледнеть. Застывший на моих коленях сурок вздрагивает и обмякает. В углу никого нет.
Сегодня разговор длился почти вдвое дольше, чем прошлый раз. Будем считать это прогрессом.
А завтра снова в путь пора,
Сурок всегда со мною.
Углубившись в лес, я нахожу подходящий плоский камень, тщательно очищаю его от снега и достаю карту маэстро Экхарта, стоившую мне всех сбережений. Где-то на юге Португалии мигает оранжевая точка — в следующий раз тень должна появиться именно там. Думаю, за год как-нибудь доберусь.
И тут на меня накатывает. Я едва успеваю сбросить куртку — и затем целую вечность корчусь на снегу, судорожно хлопая кожистыми крыльями за спиной и раня пальцы о стремительно растущие клыки. Краем сознания улавливаю перепуганный писк сурка. Если бы у меня была тень, она сейчас боролась бы вместе со мной. Впрочем, если она была со мной, такого бы не произошло.
А затем всё прекращается — как всегда, в один долгий счастливый момент. Человек во мне снова победил. Я одеваюсь, застёгиваю пуговицы трясущимися руками, поправляю разошедшиеся швы рубахи. Сурок тихо шебуршит в мешке, из горловины показывается встревоженный нос. Я сую зверьку сухарик, некоторое время глажу его прямо через заскорузлую от инея ткань, пока он не затихает. Солнце понемногу скрывается за стеной из облаков, на снег падают серо-голубые тени. Пора в путь.
По разным странам я бродил
И мой сурок со мною...
В чужой стране
У самого входа в сад рос высокий куст. Розы на нем были красные, но трое садовников странного вида, бросая на него угрюмые взгляды, красили их чёрной краской. Он решил подойти поближе, надеясь понять, что же там такое творится на самом деле.
— Эй, ты, осторожнее! — тут же осадил его один из работников, с тремя чёрными листиками на груди.
— Ты бы лучше помалкивал, — сказал второй, у которого таких листиков было целых семь. — Я сам слыхал, Королева вчера говорила — по твоей голове давно топор плачет!
— Скажите, пожалуйста, — несмело начал он, — а почему вы красите эти розы?
Второй с третьим переглянулись и, как по команде, поглядели на первого.
— Тут, барин, такая история вышла, — понизив голос, начал первый. — Велено нам было посадить розы, полагаются тут у нас чёрные, а мы, значит, маху дали — красные выросли. Понятное дело, если про то ее величество проведают — пропали, значит, наши головушки. Вот мы, это, и стараемся, значит, грех прикрыть, пока она не пришла, а то...
В это время второй, то и дело тревожно озиравшийся, закричал:
— Королева! Королева!
И все трое пали ниц, то есть повалились на землю лицом вниз.
Послышался мерный топот большой процессии, и он тоже оглянулся — ему, конечно, ужасно захотелось поглядеть на Королеву. Вскоре шествие показалось. Впереди по двое маршировали десять солдат с пиками; все они были очень похожи на садовников — такие же плоские и прямоугольные, руки и ноги у них росли по углам. За ними, тоже парами, шли придворные в пышных одеяниях; замыкали это грандиозное шествие Король и Королева.
Когда процессия поравнялась с ней, все вдруг остановились и с любопытством поглядели на него.
— Кто такой? — сердито спросила Королева.
— Кто такой — сам знаю! — в тон Королеве ответил он, в душе удивляясь собственной отваге. — И вообще, это не ваше дело!
Королева побагровела от ярости; несколько секунд она, не в силах выговорить ни слова, только бросала на него испепеляющие взгляды, а потом завизжала во все горло: