* * *
Иди сюда, малыш. Нет, лучше ты подойди, мне сейчас тяжело передвигаться. С медведиком потом поиграешь. Садись. Помнишь, я тебе говорила, что мне когда-нибудь придётся уйти? Ну вот... Нет, я не смогу тебя навещать. И даже в гости. И даже на денёк. Ты ко мне? Если честно, тоже надежды мало; не думаю, что тебе удастся добраться до Авалона. Ну-ну, маленький мой, не реви, я же тебе весь свой дворец оставляю, вместе с садом, зверюшками и слугами-невидимками.
Больше всего я жалею, что не успела посмотреть на твою жену. Пообещай мне, что женишься в должное время. Когда наступит должное время? Хм. Интересный вопрос. Знаешь, ты сам себе когда-нибудь на него ответишь. Поверь, ты почувствуешь, когда это время наступит.
Теперь самое главное: на клумбе у главного входа, в самой серёдке я посадила маленький тюльпан. Сейчас он — всего лишь луковичка, но если ты будешь следить за ним, аккуратно поливать, то он обязательно вырастет, распустится алым цветом и будет тебе напоминать обо мне. Ты и так не забудешь? Никогда-преникогда? Молодец.
Так вот: ровно через десять лет, начиная с сегодняшнего дня, ты должен будешь сорвать этот цветок и немножко подержать его в руках. Я заложила в него особые чары; они будут долго вызревать, но когда дозреют, то сами проникнут в твоё тело и выправят все отклонения. Ты станешь самым обычным человеком. Это будет моим последним подарком.
Прощай, сынок. И я тебя. Очень-очень.
Панночка
— Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? — говорил Андрий, почти задыхаясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту от внутреннего волнения. — Где панночка? жива ли еще она?
— Она тут, в городе, — ответила татарка.
— В городе? — произнес он, едва опять не вскрикнувши, и почувствовал, что вся кровь вдруг прихлынула к сердцу. — Отчего ж она в городе?
— Оттого, что сам старый пан в городе. Он уже полтора года как сидит воеводой в Дубне.
— Что ж, она замужем? Да говори же, какая ты странная! что она теперь?..
— Она другой день ничего не ела.
Андрий остолбенел. Много всяких чувств и вспоминаний пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака, побледнел он страшно и опустил голову. Долго думал он, наконец решился:
— Идем, идем сейчас!
* * *
...и глаза её вдруг наполнились слезами; быстро она схватила платок, шитый шелками, набросила себе на лицо его, и он в минуту стал весь влажен; и долго сидела, забросив назад свою прекрасную голову, сжав белоснежными зубами свою прекрасную нижнюю губу, — как бы внезапно почувствовав какое укушение ядовитого гада, — и не снимая с лица платка, чтобы не видеть его...
— Отчего же ты так печальна? Скажи мне, отчего ты так печальна?
Не выдержала она — бросила прочь от себя платок и с чудною женскою стремительностью кинулась к нему на шею, обхватив его снегоподобными, чудными руками, и...
* * *
— Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! — сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.
Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев — это было имя прекрасной полячки. Тарас выстрелил.
Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис Андрий головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова.
Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп. Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его, недавно исполненное силы и непобедимого для жен очарованья, все еще выражало чудную красоту; черные брови, как траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты.
— Чем бы не козак был? — сказал Тарас, — и станом высокий, и чернобровый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою! Пропал, пропал бесславно, как подлая собака! Из-за бесовского порождения пропал...
Вытащив осиновый кол, он примерился и со всей силой ударил Андрия в грудь.
— Батько, что ты сделал? Это ты убил его? — сказал подъехавший в это время Остап.
Тарас кивнул головою.
Пристально поглядел мертвому в очи Остап. Жалко ему стало брата, и проговорил он тут же: