Однако тяжёлые ветви, казалось, сами раздвигались перед ней, пятна мха и камни уползали с дороги, лишь бы не мешать бегу. Мари мчалась до тех пор, пока не выскочила на небольшую полянку. На противоположной стороне щебетал лесной ручей, рядом громоздилась большущая куча разных веток, из неё торчала оставленная кем-то лопата, а посередине поляны был выложен каменный прямоугольник с готовыми лунками под колья. Запыхавшаяся Мари подошла к ручью, зачерпнула воды и скривилась: вода, слегка отдававшая мятой, имела ощутимый сладкий привкус.
К вечеру плетёные стены уже были готовы, листья плотно устилали крышу поверх еловых веток, и ещё осталось достаточно времени, чтобы замазать щели. Углубившись в землю на штык, Мари внезапно бросила лопату, села на корточки, подняла с земли комочек выброшенной почвы, растёрла его между пальцами — и чуть не заревела от бессильной злости: прямо под дёрном начинался толстый слой пряничной массы.
Против ожидания мягкое пряничное тесто отлично прилипало к прутьям, найденная на соседней полянке слюда-леденец вполне заменила оконные стёкла, и к наступлению ночи у ручья уже стоял красивый коричневый домик. Уставшая Мари бросила в угол охапку травы и мгновенно заснула.
* * *
Во сне она шла по Рождественскому лесу, согнувшись в три погибели. Ноги болели так, что приходилось опираться на палку; цепочка из хлебных крошек была еле заметна, и старые глаза уже начинали слезиться. Выйдя на полянку, Мари огляделась и застонала сквозь зубы. Большой камень в ложбинке у ручья, на который она опиралась, наполняя вёдра, лежал поперёк течения; в мутной воде, переливающейся через его край, плавал лесной мусор. Огород, отнявший у неё столько сил, был нещадно истоптан, маленькие тыковки были разбиты вдребезги, их куски разлетелись по всей поляне. На стене дома виднелось несколько вмятин, крыша покосилась, половины дымохода как не бывало, и узкая струйка дыма еле пробивалась через забитое отверстие. Мари торопливо заковыляла ко входу, с натугой захлопнула дверь, вставила в петли толстую палку, прислонилась к тёплой печи и перевела дух. А в окно уже заглядывал мальчишка с рыхлым лицом, похожим на непропеченное тесто; за его спиной девочка-близняшка беззвучно хохотала и тыкала в неё пальцем...
* * *
Мари подхватилась и села на кровати, тяжело дыша и всхлипывая. Сопящий на соседней подушке нос умиротворённо шмыгнул, послышалось сонное бурчание; Франц улыбнулся во сне и повернулся на другой бок. Стряхивая с себя остатки ночного кошмара, девушка глубоко вздохнула и уткнулась носом в тёплую спину мужа. Рука поползла под подушку и вытащила небольшую, примерно в полторы ладони, куклу с огромным зубастым ртом. Выглядел уродец, впрочем, не страшно, а наоборот, очень даже печально; крохотные капельки краски в нарисованных глазах как никогда походили на слёзы. Мари и кукла долго глядели друг на друга с нежностью; затем девушка решительно поднялась с кровати и поставила любимца на каминную полку.
Тараканы
— Стоять!
Таракан был маленьким и мерзким, но голос его звучал так пронзительно, что хромая собака от неожиданности заскулила и попятилась. Раки с негодованием защёлкали клешнями.
— Что это ещё за шествие? — пропищало насекомое, сложив лапки на груди. — Почему мне не доложили?
Из автомобиля вышел лев, раздвинул в стороны зверей, столпившихся перед неожиданным препятствием, и наклонился над тараканом:
— А тебе-то что? Ты кто такой?
— Я — неотъемлемая часть вашего бытия! — гордо заявил усач.
— Да ну? — Лев недоверчиво склонил голову. — А мне кажется, что если я тебя сейчас отъемлю, ничего с нашим бытием не случится.
— Типичный делинквентный комплекс, — пробормотал таракан вполголоса, но все его прекрасно услышали.
— Комплекс? Какой-какой у меня комплекс?! Да я тебя!.. — Рассерженный лев занёс лапу над насекомым, но оно шустро отбежало в сторону.
— Вот! Вот о чём я говорил! — заверещал таракан, нервно шевеля усами. — Чуть что — сразу убивать! Сам подумай, разве так поступают нормальные мыслящие существа?
— Так я ещё и ненормальный? — зарычал лев, наступая на него.