— Предадим же, батько, его честно земле, чтобы не поругались над ним враги и не растаскали бы его тела хищные птицы.
— Не можно этого! — сказал Тарас, — Не примет теперь его земля родная. Сжечь придётся тело. А той твари богомерзкой, что загубила душу Андрия, я отомщу великой местью!
* * *
Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Тарас и Товкач шли молча, куря люльки; молодой Козолуп сбивал саблею головки с будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбросанными группами дубов и орешника, покрывавшими луг. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния.
Ещё немного пройдя, они увидели огонек.
— Хутор! я же говорил, что будет хутор! — сказал Товкач, происходивший вместе с Козолупом из здешних мест.
Предположения его не обманули: через несколько времени они свидели небольшой хуторок, состоявший из двух только хат, находившихся в одном и том же дворе. В окнах было темно. Десяток сливных дерев торчало под тыном. Взглянувши в сквозные дощатые ворота, они обнаружили, что двор пуст.
Три козака яростно ударили в ворота и закричали:
— Отвори!
Лишь слабый скрип тына был им ответом.
— Сколько ещё до Киева, Товкач? — спросил Бульба, глядя на чернеющее небо.
— Ещё вёрст пятьдесят будет, не меньше. Я так думаю, заночевать лучше здесь.
— Я слыхал, тут сотник неподалёку богатый живёт, — подал голос Козолуп. — Может, у него остановимся?
Товкач сплюнул со злобой:
— Гицель он чёртов, этот сотник. Как что не по нём — за канчуки хватается. Дочку свою малолетнюю и ту совсем запугал; чахнет, бедолага, день ото дня; того и гляди, преставится. Такому ведьму в дочери надо, а не девицу...
— Ведьму, говоришь... Козолуп, снимай отродье с коня, неси в хату, — приказал Бульба. — Завтра до Киева доскачем, там отец Никодим расскажет, как с ней вернее разобраться, чтоб не поганила больше белый свет.
Товкач, двинувши ворота плечом, враз сломал хлипкий затвор. Дюжий Козолуп снял с коня умотанную верёвками женщину и прошёл в хату.
— Куда её девать? — спросил он у Тараса, осматривая пыльные углы.
— Да хоть сюда, на лавку брось. Никто её не искрадёт, — усмехнулся Бульба своей шутке.
Через час, когда козаки заснули, к окну подошёл какой-то приземистый косолапый человек. Весь был он в черной земле; как жилистые, крепкие корни, выдавались его ноги и руки. Два бесёнка, уцепившись за оконницу, осторожно подняли ему длинные веки.
Полячка встретилась с ним глазами и торжествующе улыбнулась, обнажив острые хищные клыки.
Из жизни планктона
Жил-был бедный офис-менеджер. Рабочее место у него было совсем маленькое, но какое-никакое, а все же изолированное — хоть женщин приглашай, и вот пригласить-то он как раз и хотел.
Оно, конечно, дерзко было взять да спросить дочку начальника (которая была у них заместительницей начальника или в просторечии замшей): «Придёшь пить домашнюю наливку?» Но он решил осмелиться, даже на приём к ней записался. Имя у него было известное на весь ЖЖ, и сотни френдиц сказали бы ему «Конечно!», но вот что ответит замша?
А вот послушаем.
В горшке на его окне рос кактус, да какой красивый! Цвел он только раз в пять лет, и распускался на нём один-единственный цветок. Зато полезен был кактус для здоровья: поставишь его у электронно-лучевого дисплея — и он сразу всю радиацию впитывает, как губка, и потом светится в темноте так, что даже лампы не надо. А еще был у офис-менеджера попугайчик, и матерился он так, будто в горлышке у него были собраны все самые известные песни Сергея Шнурова. Вот и решил офис-менеджер подарить замше кактус и попугайчика. Положил их в картонные коробки и отослал ей с домашнего адреса курьерской почтой.
Повелел начальник принести коробки к себе в большой зал — замша играла там в "мафию" с секретаршами и девушками из бухгалтерии, ведь других-то дел у нее не было. Увидела замша коробки с подарками, захлопала в ладоши от радости.