"Однако что за черт! ведь сегодня голодная кутья, а он ест вареники, вареники скоромные! Что я, в самом деле, за дурак, стою тут и греха набираюсь! Назад!" — подумал набожный кузнец и даже сделал шаг обратно в сени. Но неуёмное любопытство его твердило: вернись, дурень, где ты ещё такую чудасию увидишь, как не здесь! Наскоро перекрестившись, кузнец выглянул из-за косяка.
Лицо Пацюка, и без того одутловатое, на глазах распухало и вздувалось квашнёй. Помалу брожение передалось на грудь, отвислую, как у старой торговки, заходило волнами под кожей. Ошалелый кузнец изо всей силы вцепился в дерево косяка и не отрывал глаз от глухо булькающего Пацюка. Казалось, козака внутри кто-то перемешивает большим уполовником. От горла до живота его пролегла глубокая складка, края её сами собой разошлись в стороны с тревожным звуком "клоц", и изнутри, ровно из мешка, выбрался мужичонка в беспримерно несуразном наряде: светлые штаны, такая же сорочка с тёмными полосками поперёк и круглая шапчонка блином, с которой на затылок свешивались две ленточки. Позади него пустым мешком распластался по полу Пацюк, дряблый и плоский. Мужичок запустил в нутро бывшего козака руку, чуток покопался и извлёк огромное яблоко; кусать, однако, не стал, а запустил его по полу. Супротив ожидания, яблоко не убежало в угол, а покатилось посреди комнаты по кругу. Мужичонка сдвинул на лоб свою нелепую шапку, скрестил руки на груди и двинулся вслед за яблоком, лениво стуча каблуками по грязному настилу и что-то напевая под нос. Сразу за ним доски занимались злым красным огнем; посередине круга в полу медленно проявлялась большая дыра, внутри которой, вперемежку с языками пламени, уже теснились ужасные рыла и хари, изо всех сил стремясь выкарабкаться на свет божий. В глазах у Вакулы помутилось, и он впал в беспамятство...
Пришёл в себя кузнец не сразу. Оказалось, что он сидит, опершись спиной о стену избы Пацюка, прямо у входной двери. Слегка пошатываясь, Вакула кое-как поднялся, вошёл в сенцы и постучался.
Ему никто не ответил. Кузнец не без робости отворил дверь и увидел Пацюка, сидевшего на полу по-турецки, перед небольшою кадушкою, на которой стояла миска с галушками. Эта миска стояла, как нарочно, наравне с его ртом. Не подвинувшись ни одним пальцем, он наклонил слегка голову к миске и хлебал жижу, схватывая по временам зубами галушки.
Пацюк, верно, крепко занят был галушками, потому что, казалось, совсем не заметил прихода кузнеца, который, едва ступивши на порог, отвесил ему пренизкий поклон.
— Я к твоей милости пришел, Пацюк! — сказал Вакула, кланяясь снова.
Толстый Пацюк поднял голову и снова начал хлебать галушки.
"Примерещится же такая ахинея..." — подумал кузнец с облегчением, кланяясь третий раз и незаметно от козака перекрещивая лоб.
Вий
Покинув церковь, исполненную рычания, воя и чавкающих звуков, всеми позабытый Вий неторопливо ковылял по тропе меж дерев и терновника. Его огромные ступни впечатывались в землю, оставляя на мягком грунте глубокие ямки, которые тут же заволакивались белёсой мглою; лишь спустя некоторое время туманные облачка неохотно выплывали из лунок и рассеивались в ночном воздухе. Над приземистой фигурой начальника гномов в воздухе, словно привязанная, тащилась душа злополучного философа, оглашая окрестности воем — неслышимым ни для кого, окромя кошек, собак и разной нечисти.
Когда завывания души стали раздражать Вия, он с тяжёлым вздохом остановился, не глядя протянул узловатую руку, схватил прозрачного Хому за расплывчатую нижнюю часть, скатал душу в трубку, словно сувой ткани, и зажал себе в подмышку. Впрочем, он уже почти дошёл: между берёзовым и сосновым лесками, похожими на крылья — светлое и тёмное, — виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и мрачными стенами. Обогнув его стороной, Вий поднялся по крутой лествичке из коротких, но толстых ступенек, жалобно заскрипевших под тяжестью хозяина, и вошёл через неприметную дверку в потайную оборотную комнату. Его покорченные ноги на глазах светлели и становились всё глаже, налипшая земля опадала с жёстких, точно колючки, волосьев на ляжках, длинные руки разворачивало в стороны, покуда нечистая сутулость плечей совсем не ушла; когти, которым позавидовал бы матёрый медведь, неторопливо втягивались в пальцы. Дождавшись, пока грубое его лицо до конца очеловечится, Вий сунул добытую душу в окованный позеленелой медью сундук с непонятными письменами на крышке, натянул на себя сюртук и сапоги, отодвинул засов и шагнул вовнутрь дома, оказавшись в коридоре.