В мужа она влюбилась сразу и наповал, неожиданно для самой себя. Капризная холёная привереда из хорошей семьи, привыкшая ко всеобщему поклонению и послушанию, она благоговела перед этим мрачным брюнетом с густыми бровями и бородой сапфирного оттенка. Даже причёску сделала такую, чтобы не выделяться рядом с мужем, чтобы везде быть — парой. А он тогда глянул мельком и ничего не сказал. Но она простила. Она всё прощала своему повелителю. Для него она полюбила охоту и освоила азы алхимии, чтобы помогать в опытах, для него доучила латынь и ночами сидела за переводами старинных фолиантов (ох и удивился бы своей легкомысленной ученице местный капеллан!), для него ломала въевшиеся в душу убеждения и привычки, честно пыталась изживать обидчивость, высокомерие дворянки, упрямое стремление к главенству.
Вот только отказаться от обычного детского любопытства всё же не смогла.
За дверкой оказался просторный зал с большим камином. Недалеко от огня стояли два гигантских сундука, на которых были грудами навалены нелепые цветастые костюмы из грубой ткани. За ними, у стены, располагалось зеркало в бронзовой раме: от пола до потолка. Девушка подошла к зеркалу — и вдруг отшатнулась, закрывшись рукой. Вместо неё в зеркале отразился синебородый хозяин замка. Он сложил руки на широкой груди и сердито нахмурился, но губ не разомкнул, однако в её голове отчетливо зазвучал знакомый голос.
Ты нарушила мой запрет, рокотал грозный бас. Ты показала, что мои слова ничего для тебя не значат. Ты не стоишь моей любви, а тем более моего уважения. Но я любил тебя и знал, что ты искренне отвечала мне тем же. Поэтому я дам тебе шанс на возвращение.
В этом городе есть еще одна точно такая же дверь. Если тебе удастся отыскать её, открыть и войти туда — ты ступишь прямо на ковёр своей спальни. И не только вернёшься, но и обретёшь утраченное уважение и прежнее место хозяйки. Однако это будет нелегко: всем твоим предшественницам, избалованным ничтожествам, подобное оказалось не под силу. А терпение у меня не беспредельно, дольше трёх месяцев я ждать не буду. Так что интригуй, хитри, изворачивайся; твоя судьба в твоих руках.
А чтобы ты добилась своего умом, а не кукольным личиком, и действительно доказала, что достойна меня, я несколько усложню задачу. Знай, что ты попала в рабство самому злобному и бездушному типу, какого мне только удалось сыскать. Уж он-то вывернется наизнанку, чтобы научить тебя послушанию...
И ещё один неприятный сюрприз ожидает тебя, но о нём узнаешь чуть позже. А сейчас — прощай.
Силуэт в зеркале медленно помутнел, а из тёмной глубины начало выплывать её собственное смертельно бледное лицо.
Со стороны камина послышался шорох, она быстро обернулась и окаменела от испуга. Пламя билось в панике за спиной огромнейшего, в её рост, чёрного пуделя. Углы собачьей пасти поползли назад, обнажая клыки. Девушка бросилась к фанерной створке; хотя окаменение не проходило, страх придал ей сил. Отодвинув с натугой дверь, она замерла в ужасе: внутри вместо коридора была перекладина с вешалками, на которых висели необъятных размеров фрак и серый сюртук.
Через секунду она ощутила возле уха дыхание зверя. Однако пёс лишь понюхал воздух у её головы, проворчал что-то неразборчивое, зевнул и прилёг у камина, пристально глядя на девушку и подёргивая ушами.
Прикрыв глаза, она медленно опустилась на пол и положила руку на грудь. Раздался глухой цокающий звук — словно две глиняные кружки с пивом столкнулись над трактирным столом.
— Где этот чёртов пёс?! — внезапно раздался из-за стены громовой рык. — Артемон, ко мне, быстро!
На блюдечке
В нагретом и тёмном товарном вагоне воздух был плотный и устойчивый, как в старом ботинке. Пахло кожей и ногами. Корейко зажег кондукторский фонарь и полез под кровать. Остап задумчиво смотрел на него, сидя на пустом ящике из-под макарон. Головная боль становилась всё сильнее. Он вытер лоб платком, подумал: "Что это со мной? Этого никогда не было... Сердце шалит... Я переутомился. Пожалуй, пора прямо сейчас бросить всё к черту — и в Рио..."