Тем временем Корейко вытащил из-под кровати огромный сундук ("Как он там только уместился?" — поразился Остап), одним движением перевернул тяжёлую крышку и стал копаться в тёмных внутренностях. После долгих бесплодных поисков, досадливо цыкнув зубом, он отставил в сторону изрядно севший фонарь, повёл рукой над сундуком, и в тот же момент содержимое осветилось мягким красноватым сиянием, лившимся непонятно откуда. Озадаченный Остап неслышно поднялся с ящика и заглянул через плечо табельщика.
Сундук был доверху набит посудой. Тарелки, сковородки, кастрюли громоздились в утробе сундука, словно пиратские сокровища. Остап машинально отметил, что все кухонные предметы обладали одной общей чертой — едва заметной каёмкой у самого края.
Разбирая завалы, Корейко в конце концов вытащил и поставил прямо на пол красивое расписное блюдце с яблоком, словно приклеенным к донышку, рядом примостил невзрачную тарелку, на которой лежал платок — тоже с синей каёмкой и вензелем в виде иностранной буквы F.
Пол вагончика постепенно заполнялся посудой. Выставив наружу чуть не половину сундука, Александр Иванович с довольным возгласом извлёк тарелку, на которой горкой лежали пачки денег.
— Хотите миллион? — негромко спросил Корейко, поднимаясь и аккуратно отряхивая колени. — Да пожалуйста. Только оформить надо как полагается.
Он сунул Остапу какие-то бумаги. На первой странице значилось "Договор купли-продажи".
— Позвольте вашу руку, — сказал Корейко и извлёк откуда-то большую портняжную иглу. — Сейчас подпишетесь под текстом — и получите ваш миллион.
Белый, как мел, Остап судорожным движением спрятал руки за спину. Корейко укоризненно покачал головой и склонился к нему. На великого комбинатора смотрели разные глаза: левый, зеленый, был совершенно безумен, а правый — пуст, черен и мёртв.
Ошибка в ДНК
Филипп Филиппович несколько раз прошёлся по кабинету, заложив руки за спину и тряся головой, что служило у него признаком крайнего раздражения. Бородка профессора как никогда напоминала клюв хищной птицы. Борменталь беспокойно ёрзал в кресле; осоловевший от плотного обеда Шарик расположился на тапочках доктора, его неудержимо клонило в сон.
— Ну-с, любезный Иван Арнольдович, — наконец заговорил Преображенский, — надеюсь, вы хотите мне что-нибудь сказать?
— Филипп Филиппович, мне ужасно стыдно, но я до сих пор ничего не понимаю. — Борменталь закусил губу. — Мы трижды перепроверили все расчёты. Методика генного анализа, которую мы с господином Морганом разработали для вашего случая, не могла привести к такому досадному сбою. Клянусь честью, профессор, я не зря потратил деньги на командировку!
— Я вам верю, голубчик, верю, но мне вроде было обещано, что доминирующими будут совсем другие гены, — вкрадчивым голосом напомнил профессор, неторопливо ступая по ковру.
— Ну вы же знаете, что я дневал и ночевал в моргах! — взмолился доктор. — Я копался в таком генетическом мусоре, что стошнило бы даже вас! И в результате выбрал напрочь рецессивный вариант, там нечему было доминировать! Результат абсолютно необъясним. Если... если только не...
Старик резко обернулся.
— Вы хотите сказать, что...
Борменталь помолчал несколько секунд и выдавил из себя:
— Боюсь, Филипп Филиппович, другого объяснения не существует.
Преображенский остановился перед креслом и впился взглядом в доктора. Молодой человек напрягся, нервно сглотнул, но глаз не отвёл. Профессор сгорбился и с отвращением поглядел на Шарика. Пёс громко сопел, подёргивая во сне лапами. Внезапно старик выругался и пнул Шарика в жирный бок. Разбуженный пёс спросонья попытался вцепиться ему в лодыжку, но быстро опомнился, с визгом полез под кушетку, укрытую простыней, и начал оттуда порыкивать на озверевшего хозяина.
Преображенский прислушался к рычанию, угрожающе склонил голову набок, подскочил к кушетке, сорвал с неё простыню и зашипел прямо в испуганные собачьи глаза:
— С каким водолазом?! Ты, мерзкий ублюдок, ещё будешь мне рассказывать, с кем путалась эта потаскуха, твоя бабка?
— Профессор, да как вы можете такое говорить о своей... — пробормотал Борменталь.