Да-да, именно столь экзотический транспорт выбрал я, чтобы создать образ торговца-араба. На мне была длинная белая рубашка до пят — многие узбеки так одеваются летом, — а на ногах сандалии, вместо принятых тут сапог из юфти, и большой тюрбан на голове. Лицо с отросшей куцей бородкой, похудевшее, истерзанное солнцем степей и пустыни, загорело так, что угадать во мне русского было сложно. За мной шел Кузьма, наряженный в лохмотья, с цепью на шее и руках, ведущий на поводу верблюда с объемистыми тяжелыми тюками по бокам — он изображал моего раба, да непростого. Процессию замыкал Мамаш в своей киргизской одежде, ему предстояло побыть толмачом.
На небольшом отдалении от нас следовал караван из двух десятков арб, запряженных ишаками, тридцати верблюдов и стольких же лошадей, на которых обычно передвигалась охрана. Роль караванбаши играл оренбургский казак из освобожденных конградских рабов, чей акцент и манеры должны были убедить любую стражу в нашей подлинности. Донцы из моей поредевшей сотни притворялись возчиками, нарядившись в халаты и чалмы с закутанными платками лицами, чтобы якобы не дышать дорожной пылью, а гребенцы в их черкесках и лохматых папахах без всякого переодевания выглядели заправскими охранниками каравана, наемниками, продающими свои сабли за неплохую цену. В первых рядах двигались два верблюда с носилками, на которых лежал Муса с замотанным окровавленными бинтами лицом. Арбы были забиты оружием и боеприпасами.
Солнце, уже цеплявшееся за краешек плоской, как дно тарелки, земли, окрашивало небо над Хивой в багряные и золотые тона. Раскаленный воздух был плотным от пыли, поднятой сотнями копыт и ног, спешивших к восточным воротам города, смешивался с едким запахом верблюжьего навоза, сушеного мяса, специй, далеким дымком очагов, доносившимся из-за стен. И полон криками и стенаниями, не только животных, но большей частью человеческими — оказалось, городской рынок, о котором говорил Волков, был ничем иным, как невольничьим базаром.
Здесь торговали людьми — основой экономики Хивы. Рабов держали в загонах, а беглых — в нишах у ворот в ожидании приговора. Торговля из-за военного времени шла вяло — кому нужны невольники для работы на полях, в гончарных мастерских или на строительстве и расчистке каналов, когда враг на подходе? Торговцы-туркмены, сидевшие на лошадях, нервничали, махали плетьми на стоявших рядом изможденных людей, которых доставили сюда из далекой России и соседней Персии.
Неприятное открытие! Я предполагал, что мы минуем базары, где торгуют хлебом, фруктами или керамикой, но отнюдь не подобное место. Еще и вооруженные охранники — как бы они ни создали нам проблем?
— Не волнуйся, вашбродь, — шепнул мне украдкой Мамаш, проявляя редкую осведомленность. — Как только прозвучит призыв на предзакатную молитву, торговцы разойдутся и разведут рабов по окрестным домам.
Мы двигались в плотном потоке спешивших в город людей и повозок по длинной неширокой улице, ограниченной с обеих сторон сплошными линиями из стен-дувалов и глухих фасадов домов. Добрались до открытого пространства, и нам открылась крепостная стена и Пахлаван-Дарваза с двумя тонкими круглыми башнями с синими куполами и темным квадратом туннеля, соединявшим, как выяснилось чуть позже, внешние и внутренние ворота. В закатном солнце цитадель была по-своему красива — светло-бежевые стены казались игрушечными, несмотря на свою высоту, будто приглаженные лопаткой ребенка, слепившего песчаный замок на пляже, изящные зубцы отбрасывали длинные тени. За ними возвышались минареты Хивы, высокие и узкие, словно фабричные трубы, на фоне ярко пылающего солнечного диска, стремительно клонящегося к закату. Нам следовало поспешить, пока не закрыли ворота.
Площадь перед Пахлаван-Дарваза пересекал канал. Чтобы попасть в ворота, требовалось перейти мостик, перед которым образовался небольшой затор. Я подал знак Мамушу, чтобы проталкивался энергичнее. Мы ввинтились в толпу, Кузьма зарычал, люди расступились, и мой осел вступил на помост — до ворот оставалось всего ничего.
Нас остановили копья четырех стражников-пайшабов, хранителей ворот цитадели, с круглыми щитами и кривыми саблями на боку. Их лица выражали усталость и нетерпение — день подходил к концу, и им хотелось поскорее закончить с рутиной. Один из них грозно закричал на Мамуша, теснившего их конем.
Нетрудно догадаться, чем было вызвано столь агрессивное поведение. Они собирались закрыть ворота — на мой взгляд, несколько преждевременно. С моим выводом оказалась полностью согласна напиравшая на мостик толпа. Караванщики, чьи надежды на ночлег за стенами таяли вместе с солнцем, подняли гвалт, ругаясь на всех языках — фарси, тюркском, арабском, русском с восточным акцентом. Они кричали, молили пропустить, трясли мешками, обещая мзду, но охрана была непреклонна. Жесты стражников были резкими и приказывающими — ворота закрываются, подождите до утра.