— Ой! — вскрикнули обе девушки от нового выстрела из гаубицы.
Похоже, наши принялись за подготовку к штурму внутренней крепости. Куня-Арк, так ее назвал Волков? Не терпится атаманам до ханской казны добраться.
— Что же мне с вами делать? — подумал я вслух.
— Как что? — встрепенулся Лукашка. поедающий взглядом персиянку. — Защитить и обиходить! А этого, ну который во дворе — повесить!
— Правильно! — загалдели казаки. — Мыслимое дело — наших девок воровать⁈
Ну, вот! Стоило в отряде появиться бабам, путь и старшего школьного возраста, как дисциплина насмарку.
Я вздохнул:
— Приодеть их надо. По крайней мере, Марьяну.
— Да мы сейчас мухой метнемся, вашбродь, лавку какую распотрошим.
Снова ударила пушка.
— Отставить! У нас тут война, а не гульбище на майдане! О женском барахле можно и потом подумать.
Хивинская цитадель, крепость Куня-Арк, 25 мая 1801 года
Иван Ступин, Егория сын, бывший унтер-офицер Оренбургского линейного батальона, а ныне один из урус-сардаров на службе хивинского хана, прижался ухом к холодной глинобитной стене. Снаружи, за толстыми стенами Куня-Арка, столицу Хорезма сотрясали раскаты орудий и далекие крики. В воздухе ощущался слабый, но безошибочный запах пороха и пыли. Сквозь редкие узкие окна казармы, служившей им тюрьмой последние три недели, пробивался бледный дневной свет, наполненный взвесью саманной пыли, поднятой не то ветром, не то близкими взрывами.
— Ну что там, Григорич? — негромко спросил Павел, яицкий казак средних лет, захваченный киргизами на Урал-реке, проданный ими туркменам и отсидевший за непокорство несколько лет в казематах Хивы, прежде чем обменять свободу на службу хану и, как все прочие, на веру. Его лицо, изъеденное оспинами и опаленное азиатским солнцем, было спокойным, но в выцветших глазах мерцала привычная настороженность. Даже у него — у самого крепкого.
— Шумят. Сильно. И пушки бьют, — Иван Григорьевич отодвинулся от стены, чувствуя, как по ней пробегает слабая вибрация от очередного удара. — Похоже, началось по-серьезному. Наши пришли.
Слово «наши» в их тесном кругу русских сардаров из личной охраны хивинского властителя — частью детей рабов, частью бывших пленников туркменов, поступивших на службу — обрело особый смысл за последний месяц. Про войска генерала Орлова шептались — тихо, на ухо передавали новости о продвижении казаков от города к городу. Испуганный Аваз-инак приказал отобрать оружие, запереть в казармах под надзором. Хорошо хоть в зиндан не бросил.
— Слышь, Григорич, — подал голос молодой Егор, бывший моряк с какой-то торговой каспийской посудины. — А если хану вздумается от нас избавиться? Ну, чтоб уж точно не перебежали…
Иван Григорьевич посмотрел на него, не став поправлять, что Аваз никакой не хан. Какая теперь разница? Парень высказал мысль, которая висела в воздухе последние двое суток. Их, русских телохранителей Аваз-инака, держали в казармах не просто так. Они были потенциальной угрозой. Внезапный удар изнутри навстречу полкам Орлова — вот чего боялись ханские советники.
— Если вздумают, значит, будем отбиваться, — глухо ответил он, оглядывая других. Их было сорок семь человек. Два полных капральства. Немало. Все крепкие мужики, закаленные в боях и лишениях, умеющие обращаться с оружием.
Дверь казармы, тяжелая, окованная железом, сотряслась от мощного удара, но не поддалась.
— Эй, урусы! Открывайте! — раздался за ней резкий, гортанный крик.
Это был голос одного из вождей туркмен-текинцев. Когда возникла угроза прихода русских, Аваз-инак специально их нанял в Мерве, чтобы усилить гарнизон Куня-Арк. Йомутов он к себе и на пушечный выстрел не подпустил бы, они все время с ним конфликтовали, не так давно их пришлось усмирять.
— Что нужно, Джошкун-бег? — крикнул в ответ Иван Григорьевич, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Дверь они забаррикадировали еще вчера — знали, что за ними придут.
— Есть приказ хана! Открыть двери! Выходите по одному, руки держите на виду!
— Какой приказ? Какого хана? Разве Абу-ль-Гази Третий решился что-то приказать? — бывший унтер подошел ближе к двери, его взгляд был холоден и расчетлив, он тянул время, рассчитывал заболтать вестника смерти.
Абу-ль-Гази-хан — так звали казахского султанчика, которого Аваз-инак держал при себе для декорации. Текинцы могли этого не знать. Могли допустить, что Аваз-инак не вправе отдавать приказы.
— Не ваше дело! Хан сказал — собаки Ак-Падишаха бунтуют, им место на колу! Открывайте, или мы выломаем!