Посыпание пола мукой постепенно преобразилось у колдуна в танец. Двигаться он начал осторожно и даже немного неуверенно, аккуратно переступая через узоры из муки. Но постепенно его движения стали резкими, дикими и непредсказуемыми, словно не он управлял собственным телом, а кто-то невидимый, огромный и страшный дергал за нитки, привязанные к конечностям Андрея.
Танцуя, колдун бормотал, повторяя по кругу одно и то же:
− Открой ты мне ворота,
Папа Легба,
Пусти меня в ворота,
Папа Легба,
От них два поворота,
Папа Легба,
Где злющая крапива.
Когда пойду обратно,
Папа Легба,
Смогу если обратно,
Папа Легба,
Иль сгину безвозвратно,
Папа Легба
Но я скажу «спасибо».
Он все еще продолжал плясать, его уже трясло, как в лихорадке, с головы слетел цилиндр, а вокруг рта появилась пена, когда вдруг с грохотом распахнулось окно. В помещение, вместе с наметаемым снегом, ворвался петух, неизвестно, откуда взявшийся. Колдун среагировал мгновенно: растопырив руки, бросился на птицу, прижал ее к земле, достал из-за пояса нож и отрезал ей голову. Все еще трепещущее тело он швырнул к изножью столба, забрызгав кровью символы, начертанные мукой, которые, как не странно, он нисколько не повредил во время танца.
Тут же резко замолчали тамтамы, и в комнате воцарилась звенящая тишина. Даже с улицы не доносилось ни звука. Андрей, весь испачканный кровью с головы до ног, странно пошатнулся, сделал шаг к столбу, при этом, чуть не потеряв сознание, прислонился к нему спиной и сполз, обессиленный, на пол.
Надежда, хоть и была немного не в себе после произошедшего, все же обеспокоилась насчет самочувствия колдуна, и осторожно двинулась к нему. Но за шаг до внешней границы круга муж остановил ее, грубо схватив за руку.
− Не смей! – рявкнул он.
Через секунду колдун пришел в себя. Он весь подобрался и сел так прямо, как будто туловище было затянуто в корсет. При этом на лице его появилось новое выражение, которое принадлежало не Андрею, и, уж точно, не Барону Субботе: в глазах исчезла печаль, присущая первому, и злоба, которой отличался второй. Они приобрели чистый блеск невинности, сочетающейся с глубочайшей мудростью и добротой. Губы его сложились в улыбку, и он произнес приятным девичьим голосом на безукоризненном французском языке:
− Bonjour, mes amis. Comment puis-je vous aider?
− Это Мадмуазель, − восхищенно прошептала Надежда на ухо мужу, дергая его за рукав.
− Кх-кх, − Владимир смущенно откашлялся, − вы не могли бы повторить на русском?
− О, прошу прощения! – сказал Андрей в лице Мадмуазель Шарлот, теперь уже по-русски, но с сильнейшим акцентом. – Чем могу быть полезна? Прохладно здесь, не правда ли?
Володя покосился на распахнутое окно.
− Кстати говоря, благодарю вас за чудесное угощение, − продолжила Шарлот, кокетливо отбросив со лба импровизированную прядь волос, − «Бейлис» − c’est tr’es bon!
Надежда осмелилась прервать ее щебетание.
− Мадмуазель, помогите нам! У нас пропала дочь, Майя. Еще в воскресенье…
− Я знаю, мадам, − прервала ее Шарлот.
− Вы знаете, где она?! – вскрикнула Надежда. – Умоляю, скажите нам!
− Единственное, что я имею право сообщить: девушка не здесь, а по другую сторону.
− Что?
− Ваша дочь не в этом мире.
Из глаз матери Майи градом покатились крупные, тяжелые слезы.
− Значит, все мои надежды были напрасны, − прошептала она, − нашей девочки больше нет… Теперь она в лучшем из миров…
Мадмуазель Шарлот поджала губы и кротко произнесла:
− Мадам, прошу меня простить за мою прямоту, но я сильно сомневаюсь, что тот мир – лучший.
Услышав эти слова, Надежда зарыдала в голос.
− Как это случилось? – сквозь плач спросила она, но Шарлот больше не отвечала. Лицо парня, чье тело она занимала, стало неподвижным и бледным, как гипсовая маска.
Примерно через минуту Андрей вновь смог шевелиться. С огромным трудом он встал, прошел, пошатываясь, к столику, на котором стоял ром, трясущейся рукой взял бутылку, но, будучи совсем ослаблен, уронил ее на пол, не донеся до рта. Ром с грохотом разбился, а следом за ним ничком рухнул и сам Андрей, с шумом сломав при этом журнальный стол.
Лежа лицом на обломках, а телом − в луже алкоголя, он глухо произнес: