Потрохов заскакивал на павильон ежедневно, до обеда и к вечеру, живо интересовался:
„Ну как? Идёт дело?“
„Вовсю!“ — отвечал Степан.
„Ничего“, — успокаивал Потрохов. — Пойдёт!»
«Да я и не сомневаюсь! — заверял начальника Степан. — Сегодня уже двое интересовались».
«Чем?»
«Что мы продаём. Уж, говорят, не воздух ли?»
«А ты бы этим говорунам по башке», — мрачно советовал Потрохов.
«Кирпичом? — вопрошал Васильчиков. — Жалко! Экспонат же единственный!»
Но сегодня они повздорили не из-за кирпича. Из-за политики. А точнее, из-за этой грёбанной жизни. Потрохов приехал с какой-то презентации, саммита или брифинга, где ему, наверняка попавшему туда случайно, удалось «накоротко общнуться с одним офигительно влиятельным человеком», «прорабом перестройки», которого Васильчиков от всей души ненавидел. Потрохов же стал его всячески превозносить, нахваливать, говоря, дескать, что такого талантливого менеджера Россия ещё не знала, и тут Васильчиков, конечно же, не утерпел и сказал всё, что он об этом и ему подобных талантливых менеджерах думает. Думал же он о них плохо и, если и считал их талантливыми, то лишь в качестве проходимцев и жуликов, задача у которых одна — нахапать в свои карманы побольше и развалить Россию поскорее!
Потрохов заносчиво возразил, что о задачах этого человека Степану судить не стоит, поскольку из своего затхлого болота он много чего не видит и не понимает, да и, вообще, если он, Степан, свой счастливый шанс по жизни бездарно упустил, то не нужно в этом обвинять других, а нужно работать и, — на следующем слове Потрохов выразительно постучал двумя пальцами по своей голове, — генерировать коммерческие идеи. Тогда всё будет о`кей и в шоколаде.
— Какие идеи? — спросил Степан, у которого всё внутри зашлось гневным холодом. — Как кирпичом спекулировать? Ты посмотри вокруг, — закричал он злым, отчаянным и шипящим от накала голосом. — Ведь почти все тут, — он повёл рукой по торгово-выставочному комплексу, — голландский кирпич продают! Ведь своего, отечественного, почти ничего и нету!
— Вот и хорошо, что нету! — отрезал Потрохов. — По крайней мере, дерьма меньше! — И, не давая Степану возразить, скомандовал. — Хватит базарить — торгуй лучше!
И ушёл.
Спрашивается: мог ли Степан после этого ему звонить: «голова, мол, что-то разболелась?»
К Степану, с явным желанием обратиться, плавно приближалась женщина, похожая, — он это почему-то сразу отметил, — на оперную певицу, полную, круглолицую и как-то по-театральному пестро и мято одетую. Поэтому он даже и не удивился, когда она гортанно мягко спросила:
— Вы не возражаете, если я вам спою?
Степан всё-таки немного обеспокоился, потому что, несмотря на удивительно верную свою догадку о профессиональной принадлежности этой женщины, всё-таки странной была эта её нежданная просьба. Он ещё не успел найтись с ответом, а женщина уже начала исполнение:
«Степь да степь кругом, путь далёк лежит»…
Голос был грудной, переливчатый, взаправду оперный, и легко набирал силу.
«Вот как сейчас Потрохов выйдет!», — испугался Степан и решился перебить:
— Вы, простите, чего хотели бы? Денег?
— Если вам нетрудно, — тотчас же оборвала пение певица.
— Много у меня нет, — Степан вытащил кошелёк, из него — десятку. — Устроит?
— Премного вам благодарна, — певица с достоинством поклонилась и удалилась также плавно, как и подошла.
Степан рукой вытер взмокревший лоб.
«Это до чего же народ довели? Оперные певицы по дворам арии распевают. А в переходах? А проституток развелось сколько? Да не развелось, а развели! Сволочи! Менеджеры поганые!»
«Значит, на панель скоро с дочкой пойдём», — вспомнил он вдруг Светкину шутку, когда сообщил ей о возможном закрытии их с Василием авторемонтной артели.
Светка опять сидела без работы, вернее, в безрезультатных поисках её. Куда ни попадя устраиваться не хотелось, а ничего подходящего не находилось. Какая-то подруга, которую Степан никогда и в глаза не видывал, звала её в штукатуры-плиточницы, — «с ума сойти, если вдуматься!» — и Светка, — она бывала порой жутко настырной, — согласилась попробовать, как Степан её от того не отговаривал. Конечно же, из этой пробы ничего не получилось и получиться не могло, и, слава Богу, иначе Степан себе бы этого никогда не простил, — «его жена и плитку кладёт в чужих ванных, — куда же ещё больше-то?».
Но именно в этот момент на них и наехали из налоговой и, туши свет, хоть караул кричи благим матом. Он и кричал, правда, беззвучно, и Светка кричала, молчаливыми слезами только, когда вычищала из-под до неузнаваемости обкорнанных, обломанных за три дня работы ногтей набившуюся цементную смесь.