«Секрета нет, — сказал Степан, слегка огорчённый за эту женщину с таким милым, сердечным голосом. — Полторы тысячи».
«Дурак! Дурак! — завопила Светка, и Степан испуганно положил трубку. — Хочешь, чтоб к нам бандитов наслали? Что ж ты за дурак такой, а? Кретин! Секретов у него нету! А что у тебя есть, что?»
Это уже начиналась истерика, и Степан поспешно ретировался на женою же указанный срыв объявлений. А когда вернулся, супруга заканчивала на кухне подсчёт долларов.
«Две с половиной тысячи! — шлёпнув пачкой о стол, победно объявила она. — Понял, как торговать надо? Давай ключи!»
В двадцать ноль-ноль к Степанову уже бывшему гаражу и загодя стоящему перед ним и продрогшему на холодном ветру Степану подъехала чёрная «Ауди». С пассажирской стороны неспешно выбрался представительный мужчина в норковой шапке, с противоположной выросла и замаячила непокрытая голова и могутные плечи рослого водителя-телохранителя.
«Жена, понимаете ли… — бубнил сбивчиво представительному Степан. — Предложили на тысячу долларов больше, ну и… Понимаете?»
«Понимаю».
«Вы уж, пожалуйста, извините!»
«Извиняю. — Мужчина полез в машину, уселся. — Только вот что я тебе скажу, по-мужски: „Бабу свою строже держи. Иначе — наплачешься!“»
Пророчество, похоже, начало сбываться, и не теперь только, а сразу же после той злополучной перепродажи гаража. Светка во всем постепенно забирала верх, всё-то она лучше знала, во всём-то разбиралась, понимала. Степан, правда, тогда никакого скандала не учинял, — смешно было бы ругать жену за вырученную лишнюю штуку баксов, тем паче что представительный мужик этот был Степану никто. Ну, выговорил ему по-мужски, Степан проморгался, неприятно, конечно, однако же, и не в таком он благополучии пребывал, чтоб лишней тысячи, с потолка, прямо скажем, упавшей, искренне не радоваться, которая, к тому же, ой, как им вовремя пришлась, даже не сама по себе, а знакомством с покупательницей, той самой женщиной с милым, сердечным голосом, Аней, благодаря которой Светка вскоре устроилась на работу, временную, правда, но всё же… предоставившую им хоть какую-то, чуть ли не в полгода, передышку.
Гараж же их — Степан его ставил во дворе одним из первых, — был мгновенно снесён, вместо него водворён новый, радиоуправляемую дверь которого сейчас и поднимала с помощью пульта управления милая Аня, чтобы выехать через минуту-другую на новенькой светло-зелёной «Мазде».
А начавшаяся, было, дружба между Светкой и Аней не задалась. «Гусь свинье не товарищ», — так прокомментировала внезапное охлаждение их отношений супруга.
И правда, хотя Светка и хаживала в первое время к Ане чай пить, вместе чету Васильчиковых, то есть, как мужа и жену, в дом ни разу не пригласили, — какая же это может быть дружба?
От проезжающей мимо Ани Степан тоже на всякий случай скрылся за газетой.
Сидеть на скамейке оставалось не менее получаса, и Потрохов об этом знал. Поэтому, если не хотел он Степана дожидаться, пора бы ему было уже выходить. Знала о времени возвращении мужа, конечно, и Светка. Так что…
Степан не успел додумать, как вдруг пришла, в общем-то, простейшая мысль, что срок его вынужденной отсидки можно сократить, причём, практически всё на те же полчаса с гаком.
«Скажу, что подвезли на машине, подбросили, так сказать, по пути! А что? Вполне допустимо, реально!»
От этой представившейся вдруг реальности Степан жутко взволновался. И впервые ему стало по-настоящему страшно — вот он сейчас войдёт, а там…
«Господи, да неужели это возможно? — взмолился он и сам же себе и ответил. — А почему бы и нет? Ведь что-то же между ними было… тогда… когда он отбивал её у Потрохова, хотя, конечно же, не отбивал он!.. Почему же не может быть теперь? Потрохов разведён… давно уж… и далеко не монах… судя по его прозрачным намёкам… Я — на работе, Светка одна… без дочери»…
Вспомнив о дочери, Степан словно бы врос в скамейку. Дочь! Вот кого он тогда потеряет. Хотя, что, значит, потеряет? — большая уж, взрослая… И, если с Потроховым им будет лучше, денежнее, сытнее, надёжнее, то… Стыдоба, стыдоба, если вдуматься! — застонал он, а чужой и резонный голос спросил: А что сделаешь? Ну, ворвись ты сейчас в квартиру — и что? При любом раскладе — что? Скажут: «Извини, Стёпа, но мы любим друг друга».
«Хорошо, — допустил согласно Степан. — Если любят, хорошо! А если просто… если это самое… блудят? — Ему припомнились их блудливые улыбочки у лифта. — Это же со стыда сгоришь. Куда бежать-то потом? Как жить? Любовь-то — куда ни шло, понять можно — пожалуйста, и всё такое прочее… по-человечески если… Потрохов может перебраться сюда, к девочкам, я — к нему. Жить-то мне где-то же нужно… на старости лет, — мельтешили наскакивающие друг на друга несуразные и невозможные соображения. — Порядок хотя бы у него наведу… Одному-то привольно. Чертежи, компьютер заберу и…»…