В тесном лифте Дмитрий Васильевич против обыкновения молчал, хотя прежде всегда о чём-то заговаривал, — из вежливости…
На лестничной площадке распрощались краткими полуулыбками и кивками… Таня пошла к себе, направо, Дмитрий Васильевич — налево… Он знал эту девочку совсем маленькой…
Боже мой!.. Боже мой!..
Дверь открыл сын. Оказалось, что он приехал за какими-то своими вещами, чтобы перевезти их на «дочкину квартиру», — так старшие Балышевы называли жильё сына. Девицу они имели счастье видеть и, в принципе, против ничего не имели, — мила, неглупа, студентка, — но вот то, что она не спешила знакомить их со своими родителями, тоже вслед за дочкой перебравшимися в Москву, Елизавету Викторовну неприятно задевало. «Живёте, как муж и жена», — выговаривала она сыну, — ты им представлен… А мы что же?
— А вы ничтоже! — каламбурил сын, выросший как-никак в семье филологов.
Теперь он с порога объявил, что очень не возражал бы, если бы батяня, — так он почему-то стал года три тому назад величать Дмитрия Васильевича, — избавил бы его от таскания с чемоданами в общественном транспорте…
А батяне вдруг страшно захотелось водки, причём полный стакан… который он, молча пройдя в кухню, наполнил (достав бутылку из холодильника) до краёв и опустошил прямо на глазах у остолбеневших жены и сына.
— Что это значит? — спросила обретшая дар речи Елизавета Викторовна, когда муж поставил опустошённый стакан на стол.
— Ничего.
— Но я же вижу! — И с ужасом догадалась. — Тебя уволили?!
— Ха-ха!
Дмитрий Васильевич прошёл в гостиную, уселся в кресло.
Родные ринулись следом и встали перед ним, как замерзшие по тревоге суслики. Ждали объяснений. Иначе, зачем водка? Стакан?!
А Дмитрий Васильевич молчал, усваивая горячо разворачивавшийся внутри себя алкоголь.
— Почему ты не раздеваешься? — спрашивала потерявшаяся вконец жена.
— Устал.
— Но к чему же, дорогой мой, такая демонстрация? — не отставала Елизавета Викторовна, неуверенно воспроизводя мужнин жест с опорожнением стакана.
— Потому что первомай скоро! — брякнул Дмитрий Васильевич и приказал. — Неси лучше деньги!
В нём что-то переключилось, и пришло ясное решение — поговорить! А там — будь что будет!
— Господи! — Елизавета Викторовна прочла эту решимость в глазах мужа и у неё мелко затряслись руки. — Ты попал в аварию! Бандиты, да?
— Иномарка? — с неподдельным, живым интересом подсунулся сбоку сын. —Какая, бать?
— Сивый мерин! — шутка тоже была из разряда первомайской, но и она прошла как по маслу.
Елизавета Петровна, метнувшаяся за деньгами, остановилась в двери, спросила дрогнувшим голосом…
— Все нести? Или… Сколько?
Дмитрий Васильевич сжалился.
— Тысячу…
— Ого! — сказал сын. — У вас, оказывается, тысячи водятся!
А Елизавете Викторовне чуточку полегчало, лицо разгладилось, посветлело — оставалось на чёрный день в заначке, оставалось!
Она удалилась.
Сын продолжал интересоваться: сильно ли побита своя машина, как да чего вышло? Ему было страшно интересно.
Дмитрий Васильевич не отвечал, смотрел на него и вспоминал контактный телефон… Там ещё перечислялись разные услуги… от секса «классика» до неведомого ему «золотого дождя»… Сыну, наверняка, известного… Они ведь теперь все сексуально подкованные, раскрепощённые… в отличие от них, «пиджаков с галстуками», которых подковать и раскрепостить не успели… Кстати, надо бы переодеться… Последние две цифры вызывали сомнение, то ли сорок шесть, то ли шестьдесят четыре… Впрочем, это не имело значения, он почему-то был уверен, что непременно отыщет её… Юлию… Или как там она по-настоящему прозывается…
Дмитрий Васильевич развязал и вытащил из-под воротника галстук…
— Как поживаешь-то? — спросил он вдруг сына, чем озадачил его до крайности.
На этот вопрос автоматически ответила появившаяся с деньгами в руках Елизавета Викторовна.
— Как? Альфонс! За счёт её родителей живёт!
Сын что-то забурчал, типа того, «что же делать, если свои родители счёта не имеют», но его никто не слушал. Верная жена подавала мужу аккуратной стопочкой сложенные сотенные купюры, предупреждала:
— Ты уж не нервничай там сильно… Главное, невредимый, живой, — она, склонившись, поправила мужу скособоченный воротник рубашки, выпрямилась, осудила. — А вот, что выпил, так это совершенно зря… От водки ты дурной делаешься!