Он лукаво улыбается:
— Не помню, — потом уже серьезнее добавляет. — Не поверишь, боялся выйти из дома: вдруг ты придешь. Даже в магазин не ходил.
Я пугаюсь:
— Два дня сидишь голодный?
— Да нет, что-то было у меня.
Он подошел совсем близко, это опасно. Я медленно отодвигаюсь. Взгляд падает на гитару, я беру ее в руки.
— Ты играешь?! Как раньше?
— Сегодня как раз подобрал одну песню. До этого сто лет не играл.
— Споешь?
— Спою еще. Иди ко мне.
— Нет.
Борис улыбается:
— Может, записку принесла, как тогда?
Я театрально возмущаюсь:
— Нам же не шестнадцать лет!
— Вот именно.
Зазвучал романс на стихи Гумилева.
Однообразные мелькают
Всё с той же болью дни мои,
Как будто розы опадают
И умирают соловьи.
Я вспомнила одного студента, который, не надеясь сдать зачет, вышел из положения оригинальным способом. Он выучил этот романс и спел для меня. Расчет был точный: у студента оказался чудесный, чувственный голос, я, конечно, тут же растаяла и поставила ему зачет.
Но и она печальна тоже, мне приказавшая любовь…
— Слушай романс, — шепчу я, с мукой отстраняя его руки.
Тут дверь неожиданно распахнулась, и вошел Галочкин.
— Боря, я к тебе с просьбой. Ой, извини, помешал. — Однако он не поспешил уйти, а напротив, прошел дальше.
Я поправляю волосы жестом училки и сажусь на стул наблюдать, что будет дальше.
— Понятно, — коротко ответил Зилов и стал доставать бутылку и какую-то закуску.
Галочкин сделал вид, что смущен:
— Да ты мне только стаканчик дай. Я могу там, на крылечке.
— Садись, не строй из себя казанскую сироту, — Борис подтолкнул его к столу.
— А вы? Давайте вместе выпьем! — щедро предложил Галочкин.
— Ой, нет! — воскликнула я.
Борис тоже отказался. Я смотрела на него и не понимала: чего это он нянчится с этим пьяницей? Явно это занятие не доставляло ему удовольствия, более того, сию секунду совсем не вовремя было. Что мешает Зилову бесцеремонно выгнать Галочкина? Потом я поняла: память о Марате и чувство вины.
Вечер переставал быть томным. Галочкин надолго устроился возле стола с только что початой бутылкой. Он стал рассматривать меня, как тогда, у Ирки.
— Леночкина сестра, кажется? Имел честь… Боря, у тебя отличный вкус. Эта женщина будит мечты.
— Ого! — Борис лукаво взглянул на меня.
Я поднялась:
— Однако мне пора. Надо полагать, завтра весь поселок будет информирован, кто у кого будит мечты?
Массажист-виртуоз обиделся:
— Ни-ни! Я знаю цену тайны. Галочкин никого не продает, скажи ей Боря.
Зилов догнал меня, когда я спускалась по ступенькам вагончика:
— Подожди, я тебя подвезу.
Я не возражала. Обратно идти после Ленкиного монолога было боязно. Борис подвел меня к машине, которая стояла позади домика, открыл дверцу. Пока разогревался мотор, мы молчали. Боря мрачно курил, приоткрыв окошко. Дорога была слишком короткой, чтобы начать говорить. Я показала, куда ехать. Мы остановились у подъезда, вышли из машины.
— Придешь завтра? — наконец, нарушил молчание Борис.
— Не знаю, — сказала я правду.
Боря обнял меня. Мне нестерпимо хотелось его поцеловать, но что потом?
— Не пропадай, а? — попросил Борис.
Я глубоко вздохнула и потянулась к его губам, не имея сил сопротивляться желанию. Он мне ответил достойно. Мы целовались, как школьники, у подъезда.
— Давай поедем завтра в лес, — предложил Зилов.
— Поедем, — согласилась я.
Прикинула: сестра весь день на работе (отгулы все вышли), уходит к девяти, возвращается в пять. Можно без всякого ущерба исчезнуть на это время. Мы договорились, что встретимся завтра в десять, на этом месте. В последний раз чмокнув Зилова в нос, я бегу домой. Он уезжает только тогда, когда я вхожу в квартиру: я слышу звук мотора.
Ленка еще не спала, но лежала в постели. Я уже готовилась рассказать ей все, но она ни о чем не спросила, а вид имела весьма расстроенный.
— Что-нибудь случилось? — спросила я.
— Сергей куда-то пропал. Я боюсь, как бы его родственнички чего не выкинули. Они способны на все. Наташка грозилась, что упрячет его в тюрьму.
— За что? Разве так можно?
— Я тебе говорю, они все могут.
— А с чего ты взяла, что он пропал?
— Он обещал позвонить в двенадцать, рассказать, как у него дела. И не позвонил.
Я попыталась утешить Ленку, вид страдающего человека был для меня, счастливой, нестерпим. Она поставила будильник, вздохнула и выключила свет. Я пошла к себе, в гостиную. Пыталась читать "Анжелику", но мысли мои бродили в темноте возле вагончика. Завтра целый день вместе! Очевидно, это следующая стадия моей болезни: потеря бдительности и полная открытость чувству. А ведь я собиралась купить билет! Только теперь вспомнила об этом и поняла: уезжать не хочется. Нет-нет, времени почти не осталось, надо как-то привыкать к мысли, что скорая разлука неизбежна…