Для меня притягательная сила родины возросла основательно из-за Бориса. Он, наверное, прав, оставаясь здесь. Покинув родные места, он что-то в себе потеряет или утратит, как Есенин, цельность и ясность. Я-то упорхнула в самом нежном возрасте, становление мое пришлось уже на Москву. А каково Зилову, прожившему почти всю сознательную жизнь в одном месте? Я и то с кровью и мясом отрываюсь от родного края и родных людей, хотя давно уже не живу здесь…
Но как, как мне теперь смотреть на мир, как вернуться к обычным делам без него?.. Горло перехватывает спазм, душа ноет, как больной зуб, сердце сжало тисками, даже пот на лбу выступил. Не хватало еще умереть от разлуки! Так не бывает. Это только в романах сентиментальных разные Вертеры да Бедные Лизы умирают от любви. Мне, почтенной матроне, вовсе не к лицу.
Достаю Гумилевский сборник, включаю лампочку над головой, загадываю на Бориса. Открываю назначенную страницу и читаю нужную строфу:
Но всего мне жальче,
Хоть и всего дороже,
Что птица-мальчик
Будет печальным тоже.
Я выключаю свет, закрываю глаза, чувствуя, как слезы холодными струйками затекают в уши, и желаю только одного: чтобы сознание оставило меня хотя бы на эту ночь, иначе сердце разорвется от боли.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
У муки столько струн на лютне,
У счастья нету ни одной.
Н. Гумилев.
Прошел год, потом еще полгода. Стоит сентябрь, дождливый, холодный. Ритка пошла в школу, остальные — в институты. Кроме самого старшего, у которого родилась очаровательная дочка Аня. Лешка находится в вечном поиске хорошего места, вернее, жалованья. От этого наш бюджет основательно трещит по швам.
У Ольки и Антона платное обучение: я категорически не стала пихать их к себе в университет. Не хотят сами — нечего чужое место занимать. Когда-то я поступала сюда без всякой надежды на чудо. Знания были бессильны, тут работали иные законы, которые мне, советской идеалистке, были неведомы. Четыре раза я сдавала экзамены, и — чудо произошло. Анекдот состоял в том, что меня забыли оповестить о поступлении. Я прошла каким-то вторым списком, которого не видела: его огласили позже. О вожделенной победе узнала только через полгода, когда мой курс благополучно сдавал зимнюю сессию. Я позвонила в университет, чтобы узнать, когда можно забрать документы. Тут-то мне и сообщили, что я отчислена как неприступившая к занятиям. Впору было повеситься. Я проплакала неделю. Потом мой репетитор, который занимался со мною год абсолютно бесплатно, брызгая слюной, убедил попытать счастья еще раз. Мы поехали к декану факультета. Замечательный ученый, специалист по импрессионистам, наш декан совсем не был бюрократом. Он с улыбкой выслушал мою историю, и весь пыл, приготовленный репетитором для нападения и восстановления справедливости, пропал даром. Декан спросил, сколько раз я поступала, откуда приехала. Глядя с соболезнованием, иначе не скажешь, спросил:
— Как же это родители вас отпустили?
Имелось в виду: такую глупую, маленькую, беззащитную — и так далеко. Я производила тогда впечатление святой невинности. Один из моих поклонников говорил:
— С тебя пыльцу сдуть надо. А то взгляд у тебя — "Ах, что такое любовь?"
Одним словом, я поступила. Пришлось нагонять курс самостоятельно. Но что это было для меня после стольких мытарств!
Так вот. Лешку я пыталась поначалу пристроить получше, но все, что дается даром, даром и пропадает. Не в коня корм. Лешка бросил учебу. После этого я решила: пусть сами выбирают и добиваются. Они выбрали платные вузы, где за деньги все можно. Лешка с семейством снимает квартиру, которую, естественно, сам оплатить не может. Плачу я. Вот в таком водовороте и кружусь. Проблемы, проблемы. Конечно, не у меня одной так, куда ни глянь, всюду женщины тянут воз и, как правило, без всякой мужской помощи. Или это мне так кажется, потому что вокруг только такие семьи?
Впрочем, я счастлива моей семьей, мы дружим с детьми. Так сложилось, что в последнее время я окончательно лишилась круга ровесников и оказалась в изоляции. Единственная подруга вышла замуж и погрузилась в радости позднего брака. Машке стало не до меня. Готовит дорогому супругу вареники, беляши, печет пироги и — счастлива. Я прекрасно это понимаю: сама была такая, смотрела мужу в рот и ничего больше не видела вокруг. Однако потеря подруги, пусть временная (а я знаю, что временная) для меня сейчас особенно ощутима. Не с кем поболтать о своем, о женском. Мне не удалось даже толком рассказать ей о Борисе. Единственным собеседником и исповедником остается мой дневник.