Стало так тихо, что, если б комары водились, было б слышно, как они летают. Вепрь побелел скулами, сжал кулаки, но промолчал. Круто развернулся и пошел прочь. Народ также молча разошелся по домам. У Высокого дуба один Вигирь остался. Посидел еще немного, потом решительно двинулся к своей избе:
— Это мы еще посмотрим, кто сильнее.
Спустя некоторое время он через огород, мимо бани, таясь и оглядываясь, скользнул в лес.
Любовник
Хоть и надела Любушка рукавицы, а все ж крапива цапала за голые руки, там, где варежка не прикрывала. Она останавливалась и облизывала место ожога.
— Ручка у тебя, конечно, вкусная, но лучше листик приложить, — неожиданно произнес кто-то над самым ухом.
Любаша вздрогнула и обернулась. Рядом, сладко улыбаясь, стоял шаман.
— Напугал ты меня. Впрямь колдун, словно из-под земли вырос. Какой листик?
— А вот этот. Дай - ка, я сам.
И не дожидаясь разрешения, ухватил девицу за руку и припал к ней липкими губами.
— Эй, ты чего?! — отдернула руку Люба.
— Надо смочить прежде, крепче прилипнет, — нашёлся Вигирь. И снова, взяв руку, приклеил листочек на место поцелуя.
— Вкусная ты. Муж, поди, с ног до головы облизывает, — сладко прошептал шаман.
Женщина покраснела.
— Тебе какое дело? Чего пристал?
— А не боишься, приворожу тебя через листочек?
Люба испуганно сбросила листок и руку о кофту вытерла.
— У, лешак, точно колдун. Иди отсюда, а то мужу скажу, — пригрозила она.
— Я же пошутил, — ответил Вигирь и поспешил прочь.
Но не отступил.
Любаша была младше мужа на целых двадцать лет. И хоть прожили они вместе уже три года, всё ещё смущалась перед Вепрем, мужчиной серьезным, малоразговорчивым, главное, взрослым. Когда пришел он сватать Любу, родители растерялись, но согласились, кто ж такому откажет. Девушка сама знала, с Вепрем с голоду не помрёшь, и не обидит никто. О решении своём не жалела. Но с той поры, как шаман стал подстерегать её в разных безлюдных местах, потеряла покой. Мужу не сказала об ухаживаниях Вигиря, оправдывая себя тем, что Вепрь и так его не жалует, а тут со злости и убить может. Но правда была в другом.
Никто из мужиков, не только с ней, ни с кем из баб в поселении, так не разговаривал. Шаман смущал её ласковыми речами, на которые был не то что скуп, а неумел её муж. При том, напрямую, никаких «опасных» предложений соблазнитель не делал.
— А ведаешь ли ты, что имя твоё значит? Любовь!
— Имя как имя.
— Нет, имя твое - главное среди других. Любовь — не просто имя, а чувство необыкновенное. Раньше люди об этом знали, стихи про него сочиняли, песни.
— Что такое — «стихи»? — удивлялась Люба.
— А вот послушай, — и читал ей, мерзавец, нараспев:
— Тебе, прекрасная, что ныне
Мне в сердце излучаешь свет,
Бессмертной навсегда святыне
Я шлю бессмертный свой привет.
Ты жизнь обвеяла волною,
Как соли едкий аромат;
Мой дух, насыщенный тобою,
Вновь жаждой вечности объят. [i]
Многие слова, такие как «соль», «вечность», Любаша не понимала, но сам стих её зачаровывал. Жарко становилось в груди и щеках, глаза туманились и… не чувствовала она, не помнила, как шаман взял её руку и покрывал поцелуями, подбираясь все ближе к вожделенному, продолжая плести приворотную паутину.
— Буду петь тебя на новых струнах,
О, юница, играющая
В моем одиноком сердце.
Оплету тебя гирляндами,
О, прелестная женщина,
Избавляющая от грехов.[ii]
— Я, пожалуй, подмогну тебе, враз от всех грехов избавлю, — неожиданно прозвучал отрезвляющий голос Вепря. — Ты, Любаша, иди домой. Я скоро.
Как листок осенний вихрем смело Любашу.
— Ну, что не поёшь? Онемел? Тогда снимай штаны, — приказал Вепрь.
— З-з-зачем?
— Как зачем? Грех удалять будем.
— Нет! Вепрь, ты что?! Не было же ничего, не было. Я ж ей только стихи, она сама…
— Что?! Сама? Да ты, слизняк, ещё и на девчонку наговариваешь!
Вепрь не сдержался и дал со всего маха шаману пинка под зад, от которого тот пролетел порядочно вперед и вверх, шмякнулся оземь и покатился в ложбину между двумя перелесками. Она его и спасла. Вепрь поостыл. Смачно плюнул, выругался (чего за ним не водилось) и ушел, оставив Вигиря подвывать, потирая ушибленный зад.