Оказалось — книги.
— Дурак, тупица, идиот!
Удивительно, что Вигирь кричал на Толстого, последними словами ругал. Но самое странное — тот не дал ему в лоб, да еще и оправдывался.
— Там же могло быть написано про нужные, важные вещи, — устало закончил Вигирь.
— Про какие? — вяло поинтересовался Толстяк.
Интеллектуал внимательно посмотрел на него и брякнул по наитию:
— Про еду, как её добыть.
Попал в десятку. Теперь Толстый ругался разными словами, далеко не такими приличными, как его оппонент.
— Что ж ты меня не предупредил?! Я бы ни одного листочка не тронул. Но там еще много! Завтра утром все прочитаем.
— Сразу все, — ответил засыпающий Вигирь, но Толстяк его сарказма не понял.
Книги лежали изнасилованными трупами на полу в соседней комнате. Вигирь поднимал и, прежде чем прочитать название, оглаживал листы, баюкал в руке. Толстый сначала уважительно наблюдал за ритуалом, потом заскучал, задремал в уголке. Проснувшись, заискивающе поинтересовался: «Нашел про еду?». Ему было неловко — вроде он ничего не делает, пока товарищ трудится. Ну, что ему ответишь? Объяснить невозможно, все равно не поймет, а если сообразит, что груз для еды непригоден, нипочем не потащит.
— Нашел кое-что, но тут еще многое прочитать требуется, чтоб получилось. Придется с собой взять.
Толстяк покорно сгрузил в рюкзак отобранные напарником книги, да еще по связке в каждую руку прихватил.
Вигирь присел на корточки, надел лямки своей торбы на плечи, но встать не смог. Мучительно долго выбирал, что оставить. Толстый не выдержал, сгреб половину его ноши, привязал сверху на свой рюкзак, поднял, крякнув от натуги, как штангист, и пошел по вытоптанной ими вчера дорожке.
— Пока не придем не узнает ничего, а там что-нибудь придумаю, — решил Вигирь. И зашагал следом.
Сон шамана
Шаману снился Учитель. В повседневной поселенческой жизни никаких учителей в помине не было, а во сне всегда был.
Самым нелюбимым, после «чего ты хочешь?», для него и других учеников был вопрос «что ты делаешь?». Главная неприятность, что первый Мастер задавал, когда ты сам к нему приходил, а второй, когда призывал ученика к себе или, того хуже, неожиданно появлялся перед ним в самый неподходящий момент. Особенно злились «активные». На пике их мельтешения учитель возникал, как меч карающий, и этим мечом прямо по яйцам: «Что ты делаешь?». И не скажешь ведь всякую фигню, типа: «Мир меняю. Творю добро». В лучшем случае, схлопочешь палкой по спине, а в худшем…
Вигирь проводил тренировку по, лично им придуманной, хитровыделанной технологии. Участники отплясывали до впадения в транс, после чего предполагались всевозможные озарения, ведущие к улучшениям их личности. Сам он отплясывал шибче всех и уже практически вошёл в транс, и чуть было не случилось с ним озарение, когда вместо своего отражения в зеркальной стене узрел невозмутимое лицо Мастера.
— Что ты делаешь?
«Танцтехнолог» не смог резко затормозить, его по инерции несло. Он захлебывался словами, хрипел, косил карим глазом, как взбесившийся жеребец.
— Не гарцуй, объясни толком, от чего тебя так прёт? — спросил Мастер.
— Мне скоро станет ясен замысел Творца! — экзальтированно взвыл «почти посвящённый».
Мастер неожиданно засмеялся, что случалось редко:
— Не забудь по старой дружбе со мной поделиться сей великой тайной.
Улыбка на морщинистом лице погасла, сменившись выражением печали и сострадания. Так смотрят на тяжелобольных, мающихся на больничной койке.
— Значит, ничего делаешь и не собираешься, — подвел он черту. — Ну, покрутись пока, а потом снова — в лес.
Старец сделал вращательное движение рукой и исчез, а Вигирь закрутился волчком на месте со скоростью, далеко превосходящей фуэте великих балерин. Остановить дикий танец было невозможно, кончился он сам собой, когда танцор смирился с неотвратимостью наказания.
Вигирь уже прожил в горном лесу, в полном одиночестве, год, вместо определенных ему Мастером, трёх. К удивлению отшельника, лес выпустил, а учитель, молча выслушал его «откровения» и оправдания, и, несмотря на обозначившуюся жесткую складку между бровей, ничего страшного не сказал. Вернее, совсем ничего не сказал. Махнул молча рукой, отсылая прочь, безо всяких поручений и наставлений. И тогда взгляд его больше выражал жалость, чем гнев.
Вигирь помаялся без опеки, и, радуясь обретённой свободе, кинулся в пучину неисполненных мечт. Одной из них были танцы. Поначалу, вспоминая уроки о своем назначении, пытался плясать шаманские танцы, но ничего значительного не вытанцовывалось, и в порыве отчаянного противоборства с наставлениями, прочно засевшими в башке, что трудится надо не ногами, а кое-чем другим, шаманство забросил. Избавляясь от страхов и чувства никчемности, стал растряхивать тело, как огнепоклонник во время ритуала. И тут поперло, и пошло, и поехало. Ну, просто плющило и колбасило, как под кайфом. Ребята разные подтянулись — «ученики». Вместе колбаситься было шибче, скорее видения и озарения случались. И вот в момент, когда «гуру Вигирь» готов был получить главное откровение, возникший Мастер, выдернул трясуна, как нашкодившего щенка, за шкирку, да ткнул носом в какашки.