– Даже не представляю, – тихо ответил Петрунин и ударил ногой по пластмассовой бутылке.
– Ховринка хочет сделать тебя последним просвещенным, смотрящим за больницей.
– Как это? – спросил Павел.
– Ты станешь частью больницы и будешь контролировать все, что здесь происходит. Ты будешь знать о каждом ужасном событии и отчасти их контролировать. У тебя появится возможность понимать, что происходит в Ховринке с вервольфами, оборотнями и другой дрянью, которых здесь предостаточно. Они делают себе химические апгрейды, традиционные убивают молодых искателей силы. Молодые образуют союзы, происходят конфликты и целые войны.
– А если я не хочу этого? – спросил Петрунин и посмотрел на огонь.
– Уже поздно, ты это понимаешь. Тебя не отпустят, не мы, не больница. И ты сам этого хочешь, у тебя осталась одна дорога. Дорога к последнему просвещению…
Глава VI
Георгий встал и приоткрыл дверь в коридор и махнул рукой, предлагая Паше следовать за ним. Они пошли обратно на площадку третьего этажа. Ниоткуда появился сладковато мягкий запах не похожий ни на запах цветов, ни на запах косметики. Страшнее такого запаха ничего быть не может, подумал Паша и если где-нибудь почувствуешь его, надо быстрее убираться. Они проходили рядом с «комнатой отходов», как назвал ее Георгий. Пропало эхо; наоборот, воздух как будто впитывал в себя звуки.
Петрунину показалось, что в темноте грохочут шаги, словно два полена не спеша переставляют ноги в кучах мусора. Удавка страха затянулась до предела, сделав тело ватным, неуклюжим…
Тут издали, до них донесся смех – хриплый, бездушный и какой-то искусственный. Радости в нем было не больше, чем в хохоте гиены, тревожащем безмолвную ночь. Он становился все громче, слышался все ближе и ближе, делался все страшнее. Казалось, хохочущее существо вот-вот выступит из темноты. Тут же последовал душераздирающий крик, настолько ужасный, что хотелось зажать руками уши. Невыносимый пронзительный вопль, неожиданно оборвался на самой высокой ноте.
– Они пришли, – тихо сказал Георгий, сделал шаг, прячась за выступ стены. За ним последовал и Павел.
Два человека вышли на открытое пространство третьего этажа. Один из них зажег спичку и бросил ее на землю неожиданно загорелся приготовленный костер. Паше не сомневался, что его приготовил Георгий.
Глаза у этих двух людей горели ненавистью. Лицевые мышцы напряглись, натянув глаза и губы. Такого выражения лица Петрунин на этой планете до сих пор не видел.
Петрунин заметил в руках у одного получеловека большой мешок, где скулила собака. Совершенно не боясь, он сунул руку в мешок и достал достаточно большую овчарку, которая парализованная страхом совершенно не сопротивлялась. Схватив огромной рукой овчарку за голову, он свернул ей шею и бросил возле своих ног. Потом двое забыли о мертвой собаке и начали разговаривать между собой на каком-то старинном языке. В момент разговора их тела, лица продолжали меняться и становились похожи на волков. У Петрунина каждый волос на голове встал дыбом, руки его дрожали, тело пульсировало горячими пучками.
Два зверя обратили внимание на мертвую собаку. Один из них присел и начал что-то наговаривать в ухо мертвому псу. Его слова мешались с звериным рыком. Мертвая собака шевельнулся. Дернулись лапы – как бы отдельно от тела, сами по себе, согнулись-разогнулись, и снова, и еще, голова приподнялась, как на веревочке, вздернулась и глухо стукнулась об пол.
Пес шевелился, дергал лапами, головой, сотрясался всем туловищем, а глаза оставались неподвижными, стеклянными, и язык тряпкой свисал на сторону, дыхания не было, но он жил, где-то в других мирах, жил по-своему, в страшных судорогах.
Овчарка поднялась на разъезжающихся лапах, покачалась, утвердилась на четырех опорах – это выглядело так, словно чучело поднимали на невидимых распялках. И тут же рванула прочь, она, словно за кем-то побежала.
Звуки… Музыка… Опять музыка подумал Павел. И в то же время – не музыка, а просто один высокий аккорд в ее пустом онемевшем мозгу… И вся эта музыка казалась, не имеющая мелодии, лишенной гармонии: какая-то дикая какофония, набор бешено гремящих и скрежещущих звуков. Эта тарабарщина пробивала щели в едва заметном остатке слабеющей воли Петрунина.
Музыку унесло, ее сменили вопли и хор стонов, преисполненных отчаяния, где каждый будто пытался заглушить страдания других. Стоны постепенно перерастали в крик, больше напоминающий вопли плакальщиц у гроба. И к ужасу Петрунина, на вопли ответили. Крики громким эхом пронеслись по открытому пространству; они раздавались, будто со всех сторон сразу.