Далеко не каждый позволял себе давать советы императору. Октавиан Август ничего не ответил, лишь сверкнул глазами, что не предвещало ничего хорошего даже для любимого им поэта.
- Я повелеваю тебе работать без устали и роздыху, - жёстко произнёс император, - ибо твоя работа – важное государственное дело. Я верю в это, и знаю, что так и есть.
На площади возле сената стояло около десятка римских граждан в сенаторских тогах, а, значит, они совсем недавно покинули здание и остановились на площади перед входом, видимо, заканчивая начатую беседу. В триумвирах[i] сенаторы зарабатывали известность и славу на площадных выступлениях перед народом, поэтому ораторские изыски ни у кого не вызывали недовольства. Наоборот, весь городской люд стекался сюда на прослушивание воззваний, предвкушая словесную стычку. За своё четырёхгодичное правление Юлий Цезарь посеял в стране любовь к диктатурной демократии, что начиналось с таких вот выступлений, а кончалось междоусобными побоищами: каждый свободный гражданин имел право на место под солнцем. Даже много веков спустя один из знаменитых философов отметит время правления Октавиана Августа как воистину золотое для Римской империи. В те года «купеческий капитал достиг без какого-нибудь прогресса в промышленном развитии более высокого уровня, чем когда-либо прежде в древнем мире».[ii] Поэтому выступлениям ораторов на площадях власть не препятствовала, ибо именно там любой римлянин мог высказать всё, что он думает и предложить свою точку зрения. На этих зачатках свободы слова укреплялась сама суть государственности. Многие ораторы зачастую привлекали внимание толпы, чтобы просто себя показать, мол, смотрите все: вот я и не боюсь ни стара, ни млада, ни всяк случайного человека. Но на этот раз одним из случайных кликуш оказался молодой патриций, неизвестный Вергилию, вещавший благородному собранию интересные мысли о Пятикнижии Моисея, а это в Риме давно вызывало интерес у самых разных слоёв населения.
- Чем же было подкреплено наказание нарушителей Закона, свободные граждане? – обращался оратор к слушавшим его римлянам. – Наказание подкрепилось изгнанием! Изгнанием на правовой основе, ведь сказано было: не вкушать плода с древа Добра и Зла! И ежели еврейский Бог, провозгласивший Закон, не хотел, чтобы это произошло, зачем же тогда поместил древо в центре райского сада, а не где-нибудь за стенами?
- Ты намекаешь, что талмудский Бог допустил нарушение Закона, провозглашённого им же? – спросил оратора Публий Аквила.
- Если бы дело было в простом нарушении! – воскликнул тот. - Ведь еврейский Иегова привлёк внимание Адама и Евы как раз к тому месту, где находилось дерево! Вот оно, настоящее призвание к искушению!
Пламенная речь оратора заинтересовала не только стоявших рядом сенаторов. Вокруг уже начал собираться простой люд, среди которых были легионеры, богатые граждане, иноземные купцы и просто зеваки. Все прислушивались к забавным речам, не запрещённым законом, поскольку речь держал человек, одетый в сенаторскую тогу. А никакой сенатор зря говорить перед свободной публикой никогда не станет.
- Если бы еврейский Бог ничего не сказал своим детям, - продолжал патриций, - то поколение за поколением, проходя мимо означенного древа, просто-напросто не обращало б на него никакого внимания, и никого бы не заинтересовал запретный плод. Ведь вокруг было много деревьев, на каждом плоды. Зачем лезть в самую чащу, когда плодов достаточно с краю? Зачем срывать неизвестный плод, если вокруг много свежих, вкусных и уже испробованных?
- А не думаешь ли ты, что запретный плод всегда сладок? – раздался голос из толпы слушающих.
- Вот именно! – снова воскликнул оратор. – Вот именно, запретный! Но в том-то и дело, что никто ничего пока не запрещал! Запретным плод становится только после запрета, то есть после провозглашения Закона.
- Ты хочешь сказать, что провозгласивший Закон подверг своих детей испытанию? – спросил выступающего ещё один римлянин. – Не выглядит ли эта причина специально выдуманной?
- Вот в этом и состоит сомнительность учения! – патриций для убедительности даже воздел левую руку, обращённую открытой ладонью к толпе. – Моисей пишет, что Богу известно о нас всё. Спору нет – на то он и Бог. Но почему этот описанный им Бог провозгласил Закон и сам же нашёл способ убедить детей своих нарушить этот Закон?
- А для чего? – раздался вопрос из разношёрстной толпы любопытных. – У каждого оратора должно быть реальное предложение, иначе второй Цицерон из него не получится.
Перед публикой витийствовал молодой черноволосый человек с несколько жёсткими чертами лица, но оппонирование из толпы не выбило юношу из колеи произносимой им речи. С прежним пафосом он продолжал: