За запретным залом находился ещё один, называемый «залом божественного отдохновения». В глубинах этого, не менее обширного зала, разместилась часовня, выдолбленная в каменной глыбе, где и почивал бог после общения с народом. Туда не имел право входить никто, кроме верховного жреца и фараона. На стенах и колоннах каждого зала красовались исторические рисунки фараонов с иероглифическими надписями, начиная от Менеса, первого повелителя Египта и до Рамсеса Великого, который был ещё жив, но заслужил поминовение победами над девятью чужестранными государствами, пытавшимися поработить Египет. И в других приделах, прилегающих к гипостилю, повсюду можно было увидеть рисунки, даже прочесть таинственные письмена. Знаменательно, что прочесть мистические наставления разрешалось любому посетителю, владеющему грамотой. Именно тут содержались исторические записи о завоёванных странах, о географии Египта, о проникновении в другие миры. Можно было полюбоваться на астрономические карты или религиозно-обрядовые картины, которым именно в храме следовало быть для всех путеводной звездой. Мистические мистерии и каббалистические ритуалы за пределами храмов запрещались. А отважившиеся на это жрецы навсегда исчезали в подземельях храма как непослушные нашкодившие еретики.
Здесь были выставлены на всеобщее обозрение красочные путеводные наставления, как управлять силами природы, как вызвать загробные тени. Магические письмена служили явным искушением для увлекающихся каббалистикой. К счастью, воспользоваться ими не всегда могли даже в рамках существующего мира, поэтому понять учение способен был далеко не каждый. В Египте тоже умели хранить священную мудрость, но жрецы всегда скрывали от людей понятие триединства. Это считалось одной из наивысших божественных тайн, приобщения к которой достойны лишь немногие.Занесённые халдеями и шумерами в Египет тайные знания нашли отклик в сердцах многих египтян, поэтому жреческая каста приняла единственный жизненно верный закон о триединстве всего видимого: всё сущее берёт начало от того, что существует, а вещам несуществующим невозможно стать сущими. Но далеко не все жрецы, а только истинный посвящённый мог правильно прочесть таинственные иероглифические наставления, выведенные на стенах и колоннах храма. Ведь недаром только посвящённые допускались разделять управление существующим миром.
В то время, когда солнце готовилось погрузиться в Ливийский песчаник до завтрашнего утра, к величественному храму Амона-Ра шагали двое одиноких юношей. Таких приметных путешественников обычно сопровождали слуги, так как тот, что повыше, был одет в короткую юбочку, украшенную передником в синюю и белую полоску, а его малорослый спутник шествовал в тонкой полотняной тунике, перепоясанной широким кожаным ремнём. На груди у обоих виднелись золотые цепи, которые имели право носить только знатные. У того, что был повыше ростом, юбочку на животе скреплял пояс с золотыми пластинками, который издалека можно было принять за эфуд.[vi] Человека, носящего пояс посвящения. Обязательно должны были сопровождать чернокожие с носилками и несколько невольников. Вероятно, отрокам захотелось просто прогуляться в благодатном одиночестве или побеседовать без соглядатаев, поэтому ни слуг, ни сопровождающих девиц, ни носилок не было. Они шли, довольные своим одиночеством, поскольку времени побыть вдвоём, поговорить без посторонних, им явно не хватало. Низкорослый, бросив взгляд искоса, заметил, что его долговязый спутник вышагивает походкой важного господина и обеими руками держится за пояс, очень похожий на эфуд. Долговязый явно копировал величавую походку сильных мира сего, что у него выходило довольно-таки неумело и вызвало усмешку тонких губ спутника.
- Разве ты не знаешь, Менефта, - чуть заикаясь, произнёс коротышка, - что эфуд разрешено носить только посвящённым? За подлог священного пояса фараон тебя не помилует, несмотря на то, что он твой отец.
Услышав такое обличение, юноша оторвал руки от пояса, будто золото пряжки вспыхнуло ярким пламенем на его животе, потом снова схватился за злополучную пряжку, прикрывая её ладонями. Долговязый Менефта споткнулся на ровном месте, и его величавую походку можно было назвать мистическим миражом налетевшего из Ливийской пустыни злого ветра.
- Но ведь ты же знаешь, Хозарсиф, что это не эфуд?! Мой пояс только похож на святыню! Я вовсе не посягаю на жреческие законы! - начал защищаться долговязый и, непроизвольно копируя друга, принялся так же заикаться. – Ты, надеюсь, не донесёшь на меня отцу?