- Ты пророчишь рождение Младенца? – озадаченно спросил император. – Где и когда этот Младенец посетит землю? Отвечай, ибо таким, как ты, дано многое, хотя и спрошено будет немало.
- Родится не просто Младенец, о цезарь, - ответил поэт. - Это будет явление Единого Бога, как сказал Моисей. Все царства поклонятся ему, потому как такие Младенцы сходят на землю, словно сверкающая молния, словно дождь, орошающий деревья, словно чистая любовь, дарованная людям. Вот тогда каждый сможет дарить радость ближнему.
- Так говорит Моисей?
- И не только он, о великий, - убеждённо кивнул Вергилий. - Даже любимый вами царь Ирод верит в приход такого Младенца. И о его приходе возвестил Дельфийский оракул. Но царю Ироду весть пришла не от одного предсказателя, что доказывает подлинность пророчеств.
- Я думаю, самому царю Ироду не дожить до рождения Младенца, - огорчённо промолвил Август. – Все мы не вечны в этом мире. Хотя сроки никто не устанавливал и когда что свершится, знают только в том мире, откуда приходит наша жизнь.
- Многие посвящённые в Иудейском царстве говорят другое, - многозначительно поднял указательный палец вверх философ. - Потому как Пятикнижие Моисея продиктовано Богом. Моисей лишь записывал то, что слышал из запредельности. В записях сказано, что на землю снизойдёт Духовный царь. Придёт Он, чтобы принести нам знание другого царства. Но я думаю, это царство не земное и никогда Младенец не будет восседать на троне, как ты, или как любой другой император. Вспомни историю Самсона. Ангел возвестил его матери, что она зачнёт и родит сына, и что бритва не коснётся головы его, потому что от самого чрева младенец сей будет назорей Божий, и он будет спасать народ Израиля от руки Филистимлян.[iv] Ведь это предсказание сбылось! Значит, народ иудейский должен принять и другого Младенца. Учение израильских пророков сошло к ним с небес. Поэтому и нам следует прислушаться к тому, что возвещают ангелы народу Израиля.
- Ох, Вергилий, накликаешь ты на себя беду, - покачал головой Октавиан Август. – За такие речи я должен бросить тебя на растерзание хищникам Колизея. Не играй с огнём, Вергилий, ибо может настать момент, когда даже я не смогу помочь тебе.
- На всё воля Божья, о цезарь, - потупясь ответил поэт. - Ведь недаром у Самуила было такое имя. Это означает Внутреннее Сияние Бога. Оно, кстати, носит особый смысл, только в Израиле не говорят вслух о тайнах, пришедших в наш мир из запредельности. Евреи нехотя говорят о тайнах, которые получили изначально от египетских жрецов, учивших внутренним созерцаниям, но не умозрениям. Если душа может парить над землёй, когда человек спит, значит, в тело она послана от Того, Кого мы ещё не знаем или отрицаем. Именно этот Младенец должен указать тот путь, которым должны пройти не только израильтяне, а все народы нашей многострадальной земли. Человек издавна привык ставить себя во главе мира и всех учить, как надо жить, даже не зная, откуда и зачем он здесь, на земле. Самоуверенность всегда приносит беду. Поэтому необходим тот, кто сможет показать любому жизненный путь и помочь понять, зачем люди посланы в этот мир. Поверь, о цезарь, мы рождены вовсе не для того, чтобы отнимать имущество и землю у слабых. Вовсе не для рабского поклонения или рабского уклада жизни на этой земле.
Слова поэта ещё звучали в голове очнувшегося Хозарсифа. Он всё так же лежал у дороги, подложив под голову камень вместо подушки. Видения, иногда совсем не ко времени приходящие и поражающие сознание юноши своей реальностью, уже не удивляли его. Он стал привыкать к таким видениям, как не удивился выбившемуся из-под земли крохотному ростку чертополоха, который рос рядом с камнем, послужившим беглецу подушкой. Может быть, всё это посылается Хозарсифу из сверкающего Потусторонья как знак, как откровение, чтобы вовремя понять, принять и анализировать посланное видение. Может быть, меж ним и привидевшимися пророками есть какая-то связь, которую необходимо найти и использовать для создания своей религии. Своей религии? Такие мысли ещё не посещали сознание Хозарсифа так откровенно и настойчиво. Но в этот раз… В этот раз на площади в момент триумвирата юноше показалось, что странником в меховой островерхой шапке и рваной одежде был он сам.