Вооружение не уступало в разнообразии одежде. Некоторые из пиратов держали в руках кривые сабли, другие — пики, вроде тех, какими пользуются при абордаже британцы, знаменитых крисов с волнистым лезвием Митя заметил всего два или три, хотя мог и ошибиться на таком расстоянии. У некоторых имелись пистолеты, мушкеты или мушкетоны, но явно видавшие виды, некоторые с дымящимся на бегу фитильным замком. Стреляли они редко, очевидно, приберегая заряды для более короткой дистанции.
Растущие тут и там пальмы, низкие и не слишком густые кусты, не могли послужить серьезным препятствием для наступающих. Однако, некоторые из них стали хорошим укрытием для стрелков Раша. Гвардейцы подпускали толпу на сотню шагов, отстреливали наиболее прытких, а затем отступали к следующему временному рубежу. Пушки на валу молчали. Ждали своего часа.
Орудия дали первый залп, когда армия разбойников преодолела примерно половину склона и передовые бойцы выбрались на более пологий участок. Картечь сбила со склона первый ряд наступающих, заставив на время остальных прекратить бег. Затем, сообразив, что на перезарядку требуется время, пираты припустили с еще большей силой, желая опередить следующий залп. Однако, в распоряжении Раша пушек оказалось больше чем обслуги к ним. Поэтому второй залп прогремел всего лишь спустя половину минуты.
После двух залпов численность первой волны уменьшилась вдвое. Если бы те из пиратов, что всё ещё бежали впереди, сочли бы за труд обернуться, они бы увидели, что значительная часть их соратников уже лежит на земле или отступила к лодкам. Тогда, возможно, разбойники отказались бы от продолжения приступа. Но безумие и жажда добычи гнали их вперед. И как не желал Раш избежать рукопашной схватки, она всё же завязалась на гребне вала.
Горстка защитников имела преимущество в позиции, вооружении, но людей не хватало, чтобы закрыть весь периметр. Бросив северные и западные укрепления на произвол судьбы, защитники собрали против острия атаки всех, кто мог держать оружие, включая посольскую часть экспедиции во главе с самой Галиной Ивановной, её секретарем и слугами из «Олимпа». Надо сказать, креолка неплохо орудовала клинком, сказались ежедневные упражнения на борту шхуны, Хотя теперь ей приходилось сражаться не в учебном поединке один на один, а в свалке, где ещё нужно отличить своего от чужого. А это оказалось непросто. Гвардейцы Виктории не носили униформу за исключением парадных красных плащей. На бой они облачались в удобную, неброского цвета одежду, нарочно покрытую пятнами под цвет местности. Когда стрелки сидели в засаде это здорово помогало скрыть их от вражеских глаз, но в мельтешении цветных лоскутов одеяний десятка народов отличить своих от чужих стало сложно. Это заставило Галину Ивановну отступить на пару шагов, а её врагам забраться на вал.
Митя увидел Андрея, молодого секретаря Галины Ивановны. Тот совсем не умел обращаться с оружием. Он стрелял из дробовика в набегающую толпу не целясь и даже не пытаясь экономить заряды, а когда они иссякли, взял в руки нечто вроде копья или пики. Опытный разбойник с легкостью отбил первый же его выпад и, как показалось Мите, простым ударом кулака повалили секретаря на землю.
Чеснишину стал неловко, что вся его команда — шесть здоровых людей, да в придачу Мамун не участвуют в схватке, хотя их помощь, возможно, пришлась бы кстати. Теперь было поздно переправляться на берег. Они не успеют прорваться к своим, а для удара во фланг семи человек слишком мало. Карронады тоже не помогут. Они не то что не попадут во врага, но даже не добьют до него. Вот если бы пираты предприняли обходной манёвр с запада, им бы мало не показалось. Или если бы на борту остались длинноствольные пушки.
Митя покосился на фальконет. Если зарядить его небольшим ядром, оно могло бы достать. Но нет… малый вес… да еще на излете… вряд ли получится много толку. Оставалось лишь наблюдать и слушать.
От якорной стоянки до вершины холма было около полутора миль, и звуки битвы доносились сюда с искажением. Выстрелы дробовиков сливались в подобие громовых раскатов. Клинки при столкновении издавали не только лязг, но странное заунывное гудение, вроде порванной басовой струны виолончели, а крики, стоны, искажались, становясь похожими на тоскливое хоровое пение или ропот сказочных существ.